Work Text:
Врачебная тайна или нет, но уже знали все — Миллер ослеп.
«Орхидея» не убила его, но искалечила безвозвратно.
И теперь он лежал в палате — истощенный, серый от интоксикации. Мучительно медленно поднимал и опускал ресницы, незрячий светлый взгляд устремлен в никуда.
И даже в таком состоянии он затребовал личный отчет Адама Дженсена. Пусть явится и доложит лично, не проебался ли в «Апек-центре», кого успел спасти, а кого нет.
Конечно, Адам пришел. Хоть и понимал, что Миллер фактически еще не долго будет директором отделения Интерпола. Сейчас его обязанности исполняет Дункан Макриди. И тот настолько раздавлен тем, что произошло с командиром, что скоро сам ослепнет. Судя по опухшим красным глазам — не только от недосыпа.
Дженсен стоял в палате и смотрел на Миллера. Орлиный нос заострился, серебро волос потускнело.
— Когда ты в следующий раз нарушишь приказ и примешься меня спасать, я с тебя шкуру спущу, Дженсен, — прохрипел Джим, выслушав краткий сухой отчет. Это было настолько в духе Миллера, что Адам даже не удивился.
Живой или полумертвый, директор Миллер никогда не стерпел бы нарушение дисциплины. И особенно, неподчинение приказу. Хуже и придумать невозможно. Если обойдется всего лишь устным выговором, Адам будет считать, что легко отделался.
И он знал, что будет скучать по Миллеру.
Разве слепой калека сможет повести за собой отряд Интерпола?
— Так точно, сэр, — отчеканил Адам.
Незачем злить начальство. Особенно сейчас, когда в его мире кругом тьма, и на душе, и на сердце.
Может, Миллер предпочел бы умереть, а не остаться беспомощным на всю жизнь. Может, он действительно не испытывает никакой благодарности к человеку, который его спас. А только глухую черную ненависть.
И тут Миллер задал вопрос, который Адам надеялся никогда не услышать:
— И где же ты взял противоядие к «Орхидее», Дженсен?
***
Бесконечная ночь — остались только звуки: шорохи, вздохи, голоса.
Все, что Джиму остается, жить наощупь.
И всю правду тоже добывать наощупь.
Это была проблема. Не только абсолютная тьма кругом. Не только непривычная беспомощность.
А еще и то, что произошло в Апек-центре: когда он умирал, избитый и отравленный, Адам Дженсен вытащил, как фокусник из рукава, противоядие. Неизвестный препарат, который насильно влил своему начальству в рот. Вопреки протестам, вопреки приказам. Заставил разжать челюсти и глотать безвкусную вязкую жидкость.
Заставил жить.
Первый вопрос — в голове Джима вспыхивает бликом, как в прицеле снайперки, — откуда Адам Дженсен взял антидот?
И почему не доложил о своей находке сразу. Вопрос второй и не менее важный. Не успел? Вообще не планировал сообщать?
«Орхидея» — новейшее ядовитое вещество, и считалось, что антидота не существует. Во всяком случае его не купишь походя в аптеке вместе с пластырем и пастилками от кашля. Не прихватишь в супермаркете по скидке вместе с коробкой хлопьев.
Нужно быть чертовски везучим парнем, чтобы заполучить его. И почему-то именно агенту Дженсену так повезло. Всегда-то он оказывается в нужное время в нужном месте. Ему бы ставки на спорт делать, а не под дождем бегать, выполняя приказы начальства.
В палате реанимации Джима было достаточно времени, чтобы поразмыслить, когда примерно Дженсен мог добыть эту капсулу. Точно после смерти Талоса Рукера — того «Орхидея» буквально вывернула наизнанку.
И если бы Дженсен мог его спасти, то спас бы. Это было в его интересах, как ауга, так и в интересах Миллера, который бился за любую возможность докопаться до истины.
Талоса Рукера обвиняли в том, что его люди, его ауги устраивают теракты. Начальство из кожи вон лезло, требуя — докажи, что это Рукер и его подручные. Мы их распнем, как и всех аугов, во благо человечества.
Миллер — «чистый», легко мог пожертвовать Рукером ради всеобщего спокойствия.
Но он не желал. Потому что не терпел вранья.
Джим помнил, как поздним вечером вертолет приземлился на площадку. Агент Дженсен выбрался из него бледный как смерть и на взводе. И они здорово полаялись из-за смерти Рукера.
Джим тогда орал:
— Толку мне от мертвого Рукера! Ты хоть понимаешь, что теперь в Городе Големов начнется война?!
А Адам сипло упирал на то, что его подставили.
И даже в сухом отчете предсмертные муки Рукера впечатляли. В самом нехорошем смысле.
Нет, Дженсен не позволил бы умереть аугу, который защищал других аугов от обвинений в терроризме, чтобы потом спасти «чистого», который охотится на аугов-террористов.
В этом Джим Миллер был уверен.
Как же ему сейчас не хватало самых простых вещей — открыть нараспашку окно, вдохнуть сырой пражский воздух. Выкурить неспеша сигарету.
Первым делом, как только его отвяжут от присосавшихся к нему трубок, стрельнет пару штук у любого, от кого несет никотином. От того же Дженсена всегда несет. И сейчас Джим готов был снюхивать этот запах с его пальто.
Но если в Городе Големов у Дженсена не было антидота, значит, он раздобыл его в Гарме. Самое подходящее место — большая секретная лаборатория в Альпах, тайная тренировочная база и хрен знает что еще.
Тот самый марш-бросок агента Дженсена, который дорого ему обошелся.
Тогда Адам пропал со всех радаров на несколько часов.
Джим места себе не находил, уверенный, что уже потерял этого хорошего парня.
А когда Адам вернулся, то был измученный, вымокший насквозь, в простреленном в клочья бронежилете. Ничего толком не рассказал, что видел, что нашел.
Но набросился уже с порога:
— Они знали о моем прибытии! Кто-то им сообщил!
— Ты меня обвиняешь?! — Джим ожидал что угодно, но не это. Словно кто-то вбил клин между ними. Словно «чистый» и ауг не могут работать вместе, плечом к плечу. — Я отдал приказ провести разведку, а не вынести в одиночку весь комплекс, набитый головорезами!
— Пока я никого не обвиняю, но я хотел бы знать, что происходит!
О да, и Джим тоже хотел бы знать, что происходит.
И сейчас, когда он так дорого заплатил за свое стремление к справедливости, хочет знать еще сильнее.
И Адам Дженсен такой же: упрямый сукин сын. Он умеет искать и находить. Бывший коп, ему привычно добывать улики.
Он мог найти какие-то данные, связанные с «Орхидеей», мог найти антидот и — умолчать.
А мог найти что-то еще. И — не признаться.
Теперь Джим был уверен, что Адам не просто так рвался в Гарм. Там что-то произошло, что-то жуткое, и Дженсен не знает, как ему жить с этим дальше.
Дивный новый мир не очень-то нравится им обоим.
Джим невольно щурится, тьма вокруг не меняется.
Он не видит. Не увидел тогда.
А увидит ли сейчас?
***
Из палаты Миллера Адам вышел уставший, опустошенный.
Оставил Миллеру всю сигаретную пачку и зажигалку. Говорили они недолго, потому что Миллер больше хрипел, чем внятно выговаривал слова. И когда он закрыл глаза и замолчал, Адам на мгновение заледенел — как тогда в «Апеке».
Страх.
Когда он забыл о своем недоверии и всех подозрениях.
Когда понял, что теряет хорошего человека.
Страх утраты.
***
Проходит не так много дней с последнего звонка Адама.
Дэвид Шариф принимает вызов на новом засекреченном канале. Меняет их после каждого созвона. Они словно заговорщики, вдвоем против всего мира, хотя почему словно?
У Адама много вопросов, но не на все из них есть ответы.
Панхея, Аляска-451, Гарм... Лишь первые звенья цепи. И вытягивать ее из бездны еще очень долго.
Однажды Адам сменит тему и скажет: Шариф, ведь есть шанс вернуть ему зрение. Уговорите его, убедите, заставьте. Плевать, что он «чистый», что он противник аугментаций. Он примет это. Однажды он примет это как благо.
Он поймет.
Адам стискивает зубы и молчит. И молчание горькое, безрадостное.
***
Боксерская груша тяжело раскачивается. В горле пересохло, но Джим крепко сжимает кулаки в боксерских перчатках.
«Двойка», передний боковой, снова «двойка».
После «Орхидеи» он отощал и ему не хватает веса. Не хватает силы. Зрения.
Но он упрямый сукин сын.
Он видит, как мир несется в бездну с умопомрачительной скоростью.
С экрана телевизора врут. Законы превращаются в насмешку над здравым смыслом. Приказы бессмысленны и жестоки либо бессмысленно жестоки.
Так легко погрязнуть в отчаянии, если не знаешь, как жить с этим дальше.
И может, Джим не готов ко всей правде, но он умеет сомневаться, умеет размышлять, и он не сдастся, пока не получит ответы.
Он очень упрямый сукин сын, как и Адам.