Work Text:
Он знал их уже наизусть.
Знал, что Джеку нравится лицом к лицу, нравится, когда он открывает рот, высовывает язык совсем по-собачьи, глаза закатывает, нравится плевать прямо ему на язык и наблюдать, как густая слюна скатывается вниз, к глотке. Джек любил шлепать его по щекам, пока они не становились пунцово-красными. В конце глаза застилала пелена влаги – не от боли, от усталости.
Джек вился рядом, трогал и трогал: за руки, плечи, талию, будто имел на это право. Он оставлял следы на молочной коже, сжимал бедра сильнее положенного, кусал острое плечо, когда кончал. Редко останавливался, когда Финн просил быть помедленнее. Но осуждать его за это не получалось, это ему шло. Весь Джек был импульсом, ярким взрывом; он громко смеялся, вел за собой, врывался в размеренные будни и раскрашивал красками; любому делу отдавался на полную, всего себя вкладывал и с головой нырял в новое и неизведанное. Говорил глупые малозначащие фразы по типу “я тону в твоих глазах”. Финн смеялся, качая головой:
— У меня же черные глаза.
— А ты мертвое море.
— В мертвом море нельзя утонуть. Плотность воды высокая.
Джек зажимал сигарету между зубов, прикуривал так долго, что Финн и думать забывал об их споре.
— Можно захлебнуться и отравиться.
Джек и травился – сигаретами, алкоголем, этой бессмысленной связью с Финном.
— Проблюешься. И пойдешь дальше.
Джек, наверное, был единственным, кто хотел с ним отношений; об этом он говорил прямо. Когда после секса в тишине его небольшой съемной квартирки раздавалась вибрация телефона Финна, оповещая об уведомлении из Grindr, Джек с раздраженным вздохом разрывал объятья и уходил в душ, бросая уже приевшееся:
— Блять, какой ты мудак, Финн.
Финн отношений не хотел. Он хотел член. И ощущение нужности, которое давал только Джек.
С Калебом было легче – ему Финн был не нужен.
Он говорил, что у Финна наихудшее чувство юмора и все равно смеялся с его шуток. Потом, правда, добавлял, что рот ему лучше использовать иначе. И Финн использовал.
Калеб говорил, что ему нравятся только девчонки. Так часто, будто еще немного и это окажется правдой. Финн и сам бы ему поверил, обязательно поверил, если бы не сидел между его ног и слюняво отсасывал, неудобно упираясь коленками в пол тесного трейлера. Рука в волосах подталкивала брать глубже – Финн и брал, глаза слезились, а горло горело. Толчки всегда были рваные, быстрые, словно он хотел скорее кончить, а рот Финна – первое, что попалось под руку.
Перед тем как кончить, Калеб хлопал его по щеке. Было вообще-то унизительно. Можно было и по плечу, или за волосы дернуть, все равно всегда руки на затылке держал. Но Финну нравилось. Возможно, даже сильнее, чем если бы по плечу.
После они лежали в душном пропахшем потом и смазкой трейлере и молчали. Всегда молчали. Говорить им было катастрофически не о чем.
Но Финна и это устраивало.
Если хотелось почесать языком (не на чьем-то члене), он встречался с Билли.
Билли много говорил, слова для него были разменной монетой, почти ничего не стоившей, и платил он ей как ему вздумается. Уболтать мог на что угодно, а Финну много было и не надо – он сам был рад уболтаться.
Билли говорил, что не понимает, как можно целовать парня, а хотелось бы понять. Финн подставлял дружеское плечо, дружеские губы и шею. Цеплялся за плечи, чтобы устоять – Билли с каждым разом смелел, напирал все сильнее, запускал проворные пальцы под футболку; ладони у него всегда были теплые, немного влажные от волнения. Финн смеялся с этого прямо в его прокуренные губы.
Билли, кажется, что-то для себя понимал в такие моменты.
Финну просто нравилось класть руки на широкие плечи и целоваться.
Они делили сигарету на двоих, хотя у Финна всегда была припасена полная пачка, пока Билли трещал, обо всем и ни о чем: от какого-то малоизвестного инди-фильма до шуток с самого дна интернета. Пока говорил, всегда держал в одной руке сигарету, другой – сжимал чужое острое колено. "Вот сейчас договорит и потянется к ширинке” – думал Финн и в девяти из десяти случаев был прав.
Он говорил, что они с Финном слишком похожи, чтобы быть вместе, поэтому и начинать не стоит; что Финн только кажется закрытым, а на самом деле – обнаженно честный, настолько, что ни в постель, ни в приличное место не поведешь. Поэтому и трахал его исключительно в своей тачке, закидывая длинные ноги Финна на водительское сиденье. Никогда не раздевался полностью, сдергивал джинсы до колен, впивался пальцами в тощие бедра, оставлял следы-полумесяцы от ногтей. Потом все-таки вез куда-нибудь выпить пива – не приличное место, но Финн и не напрашивался.
Как-то, сидя в баре, он сказал, что читается Финн, как открытая книга.
— Хотя бы роман?
— Бульварный.
После разговоров с Билли во рту оставались горькое послевкусие сигарет и его одеколона. Хотелось чего-то менее острого, не колющего язык невысказанностью.
Уайт всегда сглаживал углы; был мягким, как свитер, связанный бабушкой, как любимая плюшевая детская игрушка. Напоминал кота, совсем молодого, еще не обнаглевшего, только смотрящего своими большими чистыми глазами и подставляющего пушистое пузо под касания.
Он целовал шею, едва касаясь губами, будто спрашивая каждый раз разрешение. Едва не мурчал, когда Финн запускал пальцы в его волосы и чесал затылок короткими ногтями.
Дальше Уайт предсказуемо переходил поцелуями на плечи, шептал в согретую собственным дыханием кожу, что никого красивее Финна не видел, и его, казалось, не смущало оставлять поцелуи поверх чужих отчетливых засосов, касаться молочных бедер, покрытых небольшими синяками-отпечатками чужих пальцев. Он говорил, что поцелует и болеть перестанет. На короткие мгновения, когда Финн, хватая ртом воздух, пытался что-то ему ответить – переставало.
Они говорили мало, больше слушали музыку – вкус у Уайта был поразительно хороший, Финн всегда возвращался от него с новыми песнями в плейлисте.
Уайт ощущался как время перед рассветом, как исцеление, как целовать ладони и шептать на ухо всякие глупости.
И Финн мог бы в него влюбиться. Вполне мог.
Если бы уже не любил одного единственного человека.
Выходя от Уайта, Джека или незнакомца из приложения, думал о том, как у него дела, сдал ли он экзамен, куда летит в отпуск на этот раз, выпил ли таблетки для горла, жаловался ведь на прошлой неделе, что заболевает.
Лежа в чужой пахнущей порошком кровати, неудобно согнув ноги на заднем сидении машины или вовсе упираясь коленями в матрас, разложенный на полу, вспоминал, как он улыбается, обнажает почти заячьи передние зубы, как закатывает глаза, когда недоволен, как растрепаны его волосы на ранних утренних репетициях.
Он бы правда смог. Если бы тело, на котором не было места, не отмеченного чужими губами и руками, не вздрагивало от короткого приветственного объятья.
Ноа.
Он бы перестал задаваться вопросом, зачем по крупицам собирает его – в том, как Уайт поправляет волосы, как Джек нелепо собирает каждый угол плечом, как Билли тупит взгляд, когда чем-то смущен.
Как Финн уже упоминал, он знал их всех наизусть.
Иногда Ноа смотрел так долго, будто тоже знал. О нем.
О том, как сердце заходится, когда он смотрит своими зелеными почти невозможными глазами, ресницами пушистыми хлопает. Смотрит он всегда в упор, наивно смело, доверчиво. Ему скрывать нечего.
Знает, о чем Финн молчит, когда они сидят рядом, едва касаясь коленями. И как Финн почти задыхается, когда Ноа, подвыпивший, сжимает руки в замок за его плечами, жмется ближе, шепчет, что он его самый-самый близкий друг. Финн смеется, успокаивает глупое сердце:
— Только не говори это Милли.
— Она поймет. Ты другое.
Финн выпускает его из объятий, но придерживает за плечо. Он пьян. А у Финна режим заботиться о нем уже вшит под кожу как чип бездомной собаке.
— Другое?
— Да, — Ноа, раскрасневшийся, поднимает на него осоловелый блестящий взгляд, — есть Милли и Хлоя. Ты в другой категории.
— Для обычных людей? — Финн понимающе качает головой.
— Нет! В отдельной. От всех.
Он выглядит сам удивленным своим словам, смущенно поджимает губы.
Финн похлопывает крепкое плечо и выдавливает из себя смех. Выходит натужно и нисколько не искренне.
— Справедливо. В первой я не выдержал бы конкуренции.
Ноа выглядит так, будто хочет что-то сказать, но в итоге только кивает.
Когда они в очередной раз расходились с Джеком, он кинул в Финна его же вещами и устало сказал:
— В чем твоя проблема? Признайся ему уже.
Финн, натягивая футболку, только и смог бросить жалкое:
— Это не твое дело.
По многим причинам. Одна из которых – все, что касалось Ноа, было только его, Финна, личным; любая информация, любое воспоминание или фото в его телефоне, все это хранилось близко-близко у сердца и никому-никому не показывалось. Если Финн и был книгой, то старым девчачьим дневником, где одна страничка была свернута треугольником, а открыть ее позволялось только хозяину секретика. Джек открыл его без спроса, прочитал и, кажется, обиделся.
Оказалось, в тот день они расстались окончательно.
В чем твоя проблема?
Этот вопрос он задавал себе ежедневно.
Пока стонал в такт скрипящей кровати Уайта, стоял на коленях в душной кабинке туалета перед парнем из Grindr, пока чистил зубы утром, считал овечек перед сном, пока отмывал себя в душе от липких грязных касаний и пока писал Ноа сообщение и тут же стирал, не нажимая кнопку "отправить”.
Однажды Ноа и Калеба заселяют в их с Гейтеном съемную квартиру. Менеджер божится, что это всего на пару дней, с арендодателем парней возникли какие-то проблемы. Финн остро ощущает, что на эти "пару дней” проблемы возникнут у него.
Не ошибается.
Ноа рядом постоянно, он хочет смотреть вместе фильмы, заказывать вместе еду, он спрашивает у Финна, что тот думает насчет Тейлор Свифт и, не дожидаясь ответа, включает ему песни со своего телефона. Улыбается так весело, что Финн и признаться не может, что он совершенно не фанат.
Он тащит Финна по утрам в кофейню, хотя тот едва открыл глаза и, кажется, даже не почистил зубы, но отказать Ноа? Нет, спасибо. Скоро они разъедутся вовсе. И настанет тот самый черный день. Ему стоит накопить таких воспоминаний побольше, чтобы темные дни не ощущались такими тяжелыми, грязными и липкими.
Ноа облизывает губы от глазури, Финну почти стыдно, что он глаз отвести не может. Слава богу, на нем хотя бы солнцезащитные очки.
— Помнишь, я говорил тебе про Чендлера?
— Парня из интернета, который звал тебя на свидание?
Ноа кивает.
— Он написал, что будет в Атланте через пару дней.
Что ж, в жизни Финна бывали дни и получше. Еще только недавно прекрасное настроение стремительно падает вниз. Он столько живет с мыслью, что Ноа однажды найдет парня, что мысль о его надвигающемся свидании отдается привычной тупой болью.
— Хочешь пойти с ним на встречу?
— На свидание, — уточняет Ноа, смотрит пристально, будто внутрь заглянуть пытается, вывернуть Финна наизнанку. От мысли о свидании Финна и так выворачивает. — Думаешь, плохая идея?
— Думаю, что парень должен позвать тебя на свидание лично, а не на огромную аудиторию. Ты заслуживаешь большего.
— Наверное, — Финн даже не успевает возразить, что абсолютно точно, совсем никаких "наверное”, прежде чем Ноа продолжает: — Но он хотя бы зовет.
Он смотрит и смотрит, ждет ответа — проблема в том, что Ноа ждать умеет, он терпеливый и упрямый, а у Финна ответа нет. Когда кофе заканчивается и со дна на него смотрят только вырисовывающиеся силуэты из кофейной гущи, приходится, наконец, посмотреть Ноа прямо в глаза.
— Я просто забочусь о тебе. Ты мне как, — он ищет подходящее слово, теребит в пальцах уже изрядно помятую салфетку, — младший брат.
— Младший брат?
Ноа поднимает брови – ждет объяснений.
— Да, я привык защищать тебя.
— От чего?
От всего.
В том числе, от себя.
Когда Финн впервые переспал с парнем, ему было около семнадцати. До дня рождения оставалось каких-то пару месяцев, так что, фактически, ему было шестнадцать. Но это не имело значение. В тот момент каждый месяц казался весомым, а два года и того – пропастью: пройдет два года и ему девятнадцать, по законам Канады, он совершеннолетний; но отмотай на два года назад и ему пятнадцать лет, пятнадцать лет это еще… ребенок. Прямо как Ноа.
Ноа как назло навязчиво цеплялся за каждую крупицу внимания, трогал за запястья, приходил в его трейлер и рассказывал о том, как прошел день, спрашивал о делах, о пробах, о съемках в Щегле, о песнях и о том, сложно ли научиться играть на гитаре – Финн отвечал неохотно. Смотрел весь разговор в телефон, листая запросы в Инстаграме.
Билли как-то рассказывал про "эффект белого медведя”. Суть была такая: чтобы быть счастливым, нужно делать одно единственное действие – не думать о белом медведе. Только вот чем больше подопытные старались не думать, тем больше пушистый занимал их мысли.
Финн тоже хотел быть счастливым. Как мантру повторял нельзя-нельзя-нельзя. А в голове только и мысли, что о белом медведе. О родинке над губой, об этом взгляде открытом, лучистом, о голосе низком, почти мурчащем.
Он выработал правила. Они были вполне простыми. С Ноа нельзя было быть слишком близким, смотреть дольше положенного, касаться иначе, чем за плечи, и главное – втягивать в то, во что он играл с Джеком.
Для Ноа стоило стать старшим братом, тем, кто его оберегает. И никогда-никогда не признаваться, чего хочется на самом деле.
— Финн, — он выглядит удивленным. — Ты старше на два года, не на десять.
— Ты самый младший…
Только вот Ноа вырос. Голос стал ниже, а сам он – выше, увереннее, разросся в плечах и научился думать прежде, чем говорить.
Он вздергивает руку, призывая замолкнуть.
— Не начинай. Мне давно не двенадцать. — говорит излишне спокойно, будто старается выдавить из себя что-то правильное или, проще, собирает всю силу воли, чтобы не треснуть Финна по лбу. — Мне двадцать лет. Я в состоянии защитить себя.
Приоткрывает рот, будто хочет сказать что-то еще.
Финн не дожидается и просит официанта принести счет.
Ноа все же заканчивает:
— И тебя, если нужно.
Финн улыбается почти ласково. Ну, кого ты защитишь?
***
На свидание Ноа все-таки уходит. И правильно. Кто он ему такой, чтобы слушаться?
Об этом Финн думает, пока Калеб, пришедший к нему в комнату, непрозрачно намекает, что они сегодня совершенно одни в квартире.
Если что-то и могло ухудшить Финну настроение, так это ебаться, представляя, как Ноа смеется над чьими-то шутками и улыбается той самой смущенной улыбкой, которую он хранил в отдельном месте своего сердца.
Эта картинка и бьется в сознании, когда в него скользят два смазанных пальца – Калеб никогда не церемонится. Растягивает быстро, почти жестко, в глаза не смотрит, только на собственные пальцы, уже свободно входящие взад-вперед. Финн шипит, но не останавливает. Всяко лучше, чем думать о Ноа на свидании. Когда Калеб вытаскивает пальцы, Финн, очнувшись, уточняет:
— У меня нет презервативов.
— У меня в комнате есть. Сейчас сгоняю.
— Бойскауты всегда готовы? — он смеется, хотя это даже не забавно; смех больше нервозный. Калеб, видимо, это тоже считывает, улыбается натужно, из вежливости, и уходит.
На душе так паршиво, что член стремительно обмякает, не успев толком встать. Финн проводит по нему ладонью несколько раз, стараясь вернуть настрой. Ну же. Ноа. Несмелая улыбка сегодня утром. Взгляд из-под полуопущенных ресниц. Неровный румянец на щеках.
Дверь хлопает.
— Ноа вернулся. Будь потише.
Тело покрывается липкими холодными мурашками, только недавно тянущее внизу живота возбуждение отзывается тупой болью.
Ноа за стеной.
Калеб уже разводит его колени, умещается между ними, рвет упаковку презерватива зубами – а как же еще? жизнь Финна уже давно похожа на дешевое порно – и натягивает на себя. Презерватив. А потом Финна.
Он трахает его долго; Финну впервые хочется закончить все побыстрее, особенно, когда кровать совсем уж очевидно поскрипывает, а в тишине разносятся шлепки кожи о кожу. Глаза щиплет как от лука; он жмурится, стараясь не выдать себя.
Хлопает Калеба по бедру, хрипло выдает, что хочет перевернуться. Вжавшись лицом в подушку, гораздо проще скрыть свое кислое ебало.
Когда презерватив наполняется теплой жидкостью, а Калеб тянется к его члену, он врет, что уже кончил.
Впервые после секса ему хочется плакать. Разрыдаться прямо в подушку, кулаками тарабанить по матрасу. Не по-взрослому совершенно.
Он держится ровно до момента, как за Калебом закрывается дверь. А потом тычется носом в постель, прикрывает глаза. Щеки горячие от стыда, и даже крупные соленые капли их не остужают.
Все, чего он эгоистично хотел, чтобы Ноа не узнал. Эта часть жизни должна была остаться только его – в машине Билли, тесной кровати Уайта и в скрытых переписках. Ноа в этой грязи места не было.
Он обещал его защищать, быть опорой, стеной, за которой ничего не страшно. Но и это испортил.
***
Избегать человека, живущего в твоей квартире, проблематично. Если только этот самый человек не разочарован в тебе настолько, что избегает тебя ровно так же. Или нет. Возможно, Ноа просто занят, и они не успевали пересечься на кухне, в общей гостиной, на читке и на гриме. В конце концов, мир Ноа не крутился вокруг него. И пора было к этому привыкнуть.
Все заканчивается в один момент.
Ничего криминального. Обычный вечер после съемок; раньше они лишь грустно посасывали молочные коктейли, но теперь они совершеннолетние, а съемки скоро закончатся – глупо упускать последние моменты, которые они могут провести вместе в баре. От духоты все быстро напиваются. У Ноа трогательно краснеют щеки, и Финн смотрит на него дольше, чем собирался — а он вообще он собирался, если начистоту. Когда его взгляд ловят, у Финна сводит скулы. Стыдно. Но стоит ему на секунду отвернуться, как со стороны слышится хохот.
— Ноа, аккуратнее!
Милли со смехом хватает салфетку, пытается промокнуть белую футболку от разливающегося розоватого пятна.
— Надо застирать.
Глупее идеи, чем застирывать винное пятно, не придумаешь. Но и Финн не особо умный.
— Я помогу, — Финн не дожидается других добровольцев, поднимаясь со своего места. Изо всех сил избегает взгляд Милли; ему не нужно видеть, чтобы понять её настроение, когда он кладет ладонь на плечо Ноа, подталкивая к туалетам.
— Снимай.
Финн кивает на футболку. Розоватое пятно уже расползлось по белому хлопку зияющей раной. Ноа послушно стаскивает липнущую к животу ткань. И это все так просто, так доверительно, что сердце тоскливо тянет – разве он заслужил это доверие?
С шумным вздохом он отворачивается к раковине и включает воду.
— Так… ты и Калеб.
Финн поднимает взгляд: Ноа стоит сзади и смотрит на него прямо через зеркало. Руки на груди – то ли пытается придать себе уверенности, то ли замерз; в туалете и правда прохладнее, чем в самом зале.
— Не думай, я без осуждения. Если вы вместе, это, — он перестает тараторить, замолкает, будто стараясь подобрать правильное слово, а лицо потерянное-потерянное, — здорово.
Финн прикрывает глаза. Это пиздец как не здо’рово и не здоро’во. Еще и неправда.
— Мы не вместе.
— Понятно.
Убежденным он не выглядит.
Смотрит исподлобья неожиданно серьезно, будто и не он вовсе полулежа, раскрасневшийся, только что попивал неизвестно какой по счету бокал вина.
— Зачем тогда вы?..
Финн теребит в руках футболку под прямой струей воды. Пятно, кажется, становится только больше, зато футболка безнадежно промокает. В таком точно нельзя идти на улицу.
— Дружеская помощь.
О как. Ну, да, они ведь с Калебом настоящие бест френдс форевер, блять. От собственной тупости хочется удариться головой о раковину и прекратить свои и чужие страдания.
— Почему Калеб? — Ноа, кажется, даже делает шаг вперед, но осекается, словно перед ним невидимая стена. — Извини, это твое право.
Если бы все были как Ноа, возможно, в мире не было бы столько проблем, все люди принимали бы других такими, какие они есть. Даже таких безнадежных, как Финн.
В груди неприятно вяжет от недосказанности, и Финн все же решает использовать рот по прямому назначению:
— Это мог быть кто угодно. Калеб не особенный. Для меня.
— Кто угодно? — Ноа жует нижнюю губу, взглядом будто не здесь находится. — Даже я?
— Нет, — вылетает у Финна резко, как пощечина; даже не успевает подумать. Он на мысли о Ноа натренирован как собака Павлова, на уровне рефлексов; подумает о чем-то большем и током бьет.
— Получается, я особенный?
— Что?
— Ты можешь переспать с Калебом и «кем угодно», потому что они не особенные. А со мной не можешь.
— Не могу.
Такая вот Финн сорока-белобока, этому дала, этому дала, а этому не дала – влюбилась, птица глупая.
— Я особенный?
Финн кивает заторможенно. Диалог ведет его извилистой тропинкой куда-то, где ему заготовили ловушку. Правда, он пока не понимает, где она.
Капкан захлопывается замком рук за его плечами. Ноа врезается губами с размаху, трогательно приоткрывает рот, выпуская влажный язык, и ласкает нижнюю губу – Финн глаза не закрывает, смотрит на пунцовый румянец, дрожащие ресницы, Ноа так красив, взаправду, совсем не по-мальчишески, с широкими плечами, с четкой линией челюсти. От этого воздуха в легких катастрофически мало – он размыкает губы, и Ноа с довольным мурлыкающим звуком воспринимает это как приглашение. Ладонями скользит по затылку, почесывает ногтями короткими, вниз, к загривку, к углам челюсти – руки сухие и горячие, у Финна кожа горит в местах касаний.
— Что ты, — окликает задыхающимся голосом, когда Ноа исследует губами его скулы, целует у самого уголка глаза, — творишь?
— Люблю, — пока Финн переживает микроинфаркт, он носом ведет по виску, трется, совсем как домашний кот, — твои веснушки.
Ноа переходит губами ниже, целует шею, втягивает кожу на кадыке, Финн запрокидывает голову, цепляется пальцами за бока. Если их кто-то увидит, это будет полный провал. Это мешается в голове вместе с настойчивым "люблю” в кожу – Ноа об этом явно не думает. У него инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. И это умиляет и раздражает в одинаковой степени. Он первый в очереди на прыгать с крыши и целоваться с коллегой в общественном туалете. Без футболки.
— И тебя люблю. Так долго, ты не представляешь.
Блять.
Финн отодвигает его настойчиво, заставляя прижаться к стене. Ноа ведет языком по розоватым припухшим губам, смотрит своими глазищами искренне так, что Финн, наконец, прикрывает свои собственные. У него против этого взгляда никакого щита нет.
— Ты пьян.
— Не настолько, Финн.
— Неважно. Я провожу тебя.
Ноа откидывает голову, упираясь затылком в холодную стену, пока Финн выжимает насквозь мокрую футболку.
— Я скажу тебе тоже самое утром, — упрямо вздергивает подбородок, смотрит почти с вызовом.
Господи, дай ему сил.
Финн старательно не обращает внимание на взгляд таксиста, когда залезает в машину с влажным куском ткани в одной руке и с полуголым актером Ноа Шнаппом в другой. С грехом пополам они доезжают до квартиры.
Ноа хватает его за руку, как только вылезает из такси, жмется ближе, пока Финн достает ключи из карманов шорт, дышит горячо и прерывисто в плечо. Его так много, что голова кружится.
— Замерз?
Ноа мотает головой в отрицании. Ну, конечно.
— Зачем прижимаешься тогда?
— Люблю тебя. Я же сказал.
В тишине вздох Финна кажется еще громче. Он открывает дверь в пустую квартиру, подталкивает Ноа войти и вслепую нашаривает выключатель – зря. В тусклом свете прихожей глаза Ноа похожи на две бездны, грустные и глубокие, он поджимает губы, брови хмурит.
— Я тебе нравлюсь?
Ох, знал бы ты.
— Нравишься.
Финн опускается на колени.
— Стой. Не надо! — Ноа упирается ладонью в плечо. И это мило, и больно, не физически, а так, тоскливо, будто кошки на душе скребут.
— Дурак? Я шнурки развязать хочу.
— Ох, ладно. — он краснеет пуще прежнего. — Мне развяжешь?
Финн с улыбкой тянется к чужой лодыжке, придерживает исключительно для устойчивости (разумеется) и тянет шнурок на себя. Со вторым справляется также, со всей аккуратностью снимает кеды по очереди, оставляя Ноа в белых носках с радугой на каемке.
Взгляд у Ноа поплывший, сонный, глядит из-под ресниц пушистых, тянет за руку в свою спальню. Финн только и успевает скинуть кеды.
— Ложись в кровать.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Ложись одетый.
Ноа зеркалит его собственное действие и подталкивает к кровати.
Финн понятия не имеет, куда девать руки, нелепо вытягивает их вдоль туловища – по стойке смирно, как солдат, только честь уже отдавать некому, всю раздал.
Матрас прогибается рядом под чужим весом; грудную клетку обжигает касание щеки, талию – его ладонь.
— Просто полежим. Ладно?
Будто у Финна есть сила воли ему отказать.
— А завтра я скажу, что люблю тебя.
Финн закрывает глаза, несмело приобнимает широкие плечи.
До ужаса охота, чтобы завтра не наступало.
Но оно назло бьется в глаза солнечными лучами. Первое, что ощущает Финн с утра, это жару, испариной ползущей на затылке. В комнате душно, а он почему-то укутан в одеяло. Он скидывает его с себя недовольно, садится, оглядывается по сторонам – Ноа нет. И это вполне прозрачный намек, чтобы Финн ушел самостоятельно. В духе Ноа. Вежливо, но в лоб.
Финн уже не маленький. Он знает, что пьяные признания ничего не значат – они превращаются в чувство вины на утро, неловкие шутки между двумя людьми, оседают в памяти и там, покрытые пылью от времени, рано или поздно почти не болят.
Они сталкиваются в дверях, когда Финн позорно бежит из комнаты. Ноа хмурит брови, щурится от яркого света из окна, а глаза в свете солнца – зеленые-зеленые, ограненные розовой подводкой недосыпа. Человек не может быть таким красивым с похмелья. Ноа, видимо, не совсем человек.
— Останься. В твоей комнате спит Калеб.
Финн топчется на месте: стоит ли ему остаться или все же уйти и отсидеться на кухне, пока его спальню не освободят? Второй вариант не лишен смысла. Но Ноа просит, а Финн всегда немного слабак, когда дело касается его.
— Голова раскалывается, — Ноа со вздохом падает спиной на кровать, заставляя вторую подушку на секунду приподняться над поверхностью матраса. — Пить вино после шотов – плохая идея. Напомни мне об этом в следующий раз.
Радует, что в голове Ноа есть какой-то призрачный следующий раз. Значит, разрывать с ним все связи он не собирается. Это заставляет Финна улыбнуться и несмело сесть обратно на кровать; он, честно, нашел бы другое место, но комната метр на метр – здесь и влезли-то лишь кровать, тумбочка и шкаф. И при всем желании залезать в шкаф он не собирается, и так вышел из него не так давно.
— Ты же все равно не послушаешь.
— Справедливо, — Ноа смеется и тут же морщится, осознавая ошибку; носом в подушку тычется, прикрывая глаза.
Смотреть как он мучается до боли в сердце тоскливо, хотя и сам виноват, дурак, зачем было столько пить? Но любит Финн его больше, чем нравоучения, поэтому встает, чтобы закрыть жалюзи, погружая комнату в приятную темноту. Ноа шевелится, отмирает, елозит по кровати вбок, освобождая место и тянет руки вперед:
— Спасибо. Иди сюда.
— Зачем?
Ноа улыбается, обнажая ряд верхних зубов, игриво так, весело; щекой трется о подушку, точно щенок, золотистый ретривер какой-нибудь, задумавший шалость, безобидную, почти детскую.
— Потому что я люблю тебя.
Финн думает, Ноа ведь младше, и пьяные признания для него все еще рабочая схема.
Настойчивым тоном голос Ноа повторяет "всего два года, не десять”, а толку-то, если у Финна под кожей привычка его оберегать. Вот и от своих метаний бережет, на постель плюхается, пальцами ныряет под футболку, щекочет ребра, целует озаряющиеся смехом губы – "а я тебя люблю”.