Chapter Text
Голова словно набита ватой. Ему сложно дышать.
Из горла рвутся хрипы, которые он не в состоянии контролировать. Он лишь бездумно таращится в воображаемый неровный плиточный пол, просто не знает чего хочет — чтобы он наконец пропал или оставался как можно дольше.
Хочется кричать, но воздуха нет. Просто кислорода не осталось, все вокруг вязкое и тяжелое, как под водой. Ему тут гнить до конца дней, может это его и пугает.
Барнса снова пробирает ознобом, мышцы сводит в болезненной судороге. Еще в одной. Даже дышать не выходит ровно, чувствует себя, как в лихорадке. Кажется, что в грудной клетке все в кашу перемолото, она просто мягкая.
Почему тут так холодно?
Ему снова кажется, что это не плитка, а лед. А в вентиляции шумит ветер — как между вершинами. Пока его кровавый след заметает белым снегом.
Как сверло впивается в лопатку, к черту анестезию, анестезия только для людей, он не знает, почему он еще не окоченел от болевого шока.
Всегда любил зиму. Очень красиво становится в Бруклине, да и вообще, всюду… Может, он просто любил, когда темнело раньше. Любил смотреть на снег в свете желтых уличных фонарей.
Это очень красиво.
Очень красиво.
Но по прежнему очень холодно.
___________________
— Ты успокоишься, нет?
Стив непонимающе смотрит на него секунд пять, а то и все десять. Голос из приемника слишком резкий, вкрадчивый, от него сворачивается змеей в животе.
— Выключи, серьезно. Я не хочу это снова слушать.
Радио еще настойчиво бубнит что-то о взрывах, о призывниках, но дальше все равно слава богу, ничего не слышно. Роджерс все же переключает эфир на какую-то мыльную оперу.
Пусть Джеймс больше не мечется по комнате, как рассвирепевший волкодав, неприятный осадок все равно не пропадает. В квартире неуютно, будто все окна открыты и впускают ледяной ветер вместе с дождем и снегом.
— Не могли бы они хотя бы в Рождество сделать перерыв в своих мрачных прогнозах? Что, совсем больше не о чем говорить?
— Для таких новостей нет понятия праздники, Бак, — Стив равнодушно пожимает плечами, спиной приваливаясь к спинке дивана. Он и без этих истерик знает, как Баки ненавидит подобные новости.
Бак небрежно бросил пиджак на стул через полкомнаты и стек на диван рядом с Роджерсом. В венах все клокотал только странный, почти иллюзорный страх, покалывая самые кончики пальцев.
— Достань там… в сумке вроде. Печенье купил. На ужин, — голос Барнса прозвучал уже чуть ровнее, уголки рта нервно сводит. Хочется улыбаться, но настроение почти безнадёжно испорчено.
— А деньги откуда? — фыркает Стив, рывком поднявшись с дивана, — А я то думал, чего ты так долго. И кого ограбил по дороге? Мистера Уильямса?
— Ой, иди ты, Роджерс.
Роджерс демонстративно закатывает глаза, Баки чувствует, что вот-вот все же рассмеётся. Нет, он просто драматизирует. Ничего плохого не случилось же? Нет.
— Давай пройдемся?
— А чего вдруг? — Стив смотрит на него исподлобья уже совсем по-другому.
— Не хочешь, и ладно — сиди, о стены глаза мозоль, как устанешь, на балкон выползешь, — На лице появляется уже знакомая ухмылочка, и Стив только что-то нечленораздельно рычит сквозь зубы, потянувшись к пальто.
Буран накрыл город полностью. В лицо пока не бил ледяной ветер, но мороз пробирал до самых костей. Баки трижды уже получил снежком в лицо и тонну комментариев от Стива, что пить он не умеет, не умел и уметь не будет никогда.
Салют они встречают на промозглом мосту, пока соседи произносят вычурные тосты в теплых квартирах. И их дома ждет только чай, второсортный виски и две коробки дешевых бисквитов. Барнс рад, что сейчас на это становится как-то запредельно плевать.
Стив не на секунду не умолкал, хотя обычно хрен из него больше двух слов вытащишь. Все звуки тают в грохоте фейерверков, а Баки думает, что хотел бы повторять это бессчётное количество раз.
Он был счастлив, впервые и по настоящему.
А ведь даже не помнит, как возвращались потом домой. Не помнит половины — проклятущий алкоголь, ломота в костях от усталости. Но как полночи потом Роджерс пытался доказать всю бренность современной системы образования помнит на ура.
— А помнишь, когда мы вернулись и в сугробе потеряли ключи? И как пытались перепеть радио — Боже, ну и стыдоба.
«Разве такое забудешь?»
_____________________
Сердце билось где-то в горле.
Солдаты в черной униформе швыряют Барнса на пол. По отсеку разносится гулкий звук отстегнутых ремней.
В сонной артерии застревает тихий крик. Изуродованное тело валится прямо на пол. Мутные зрачки в заалевших от крови глазницах смотрит прямо в душу.
— Избавитесь от этого, — Мерзкий крысиный испытатель небрежно перечеркивает графу в документах. Ученый вдавливает кнопку на диктофоне, — Прототип номер двести шестнадцать — списать. Должного эффекта препарат не дал.
Баки не хочет смотреть на человека, который почти выплюнул наружу лёгкие. Но он смотрит.
— Введение сопровождается конвульсиями. Первая и вторая минуты без изменений. Пульс 150 через три минуты после введения. Четвертая минута — спазмы в мышцах.
Желудок свело холодом, перед глазами медленно ускользала картинка. Баки чуть не вырвало, когда документы о испытаниях в концлагерях первый раз попались ему на глаза.
Это не драка в подворотне. Это даже не война.
Ублюдок в черной форме ладонью в медицинской перчатке прощупывает область живота покалеченного тела. Из устройства на станке безостановочно бежит белая бумажная лента.
— Десятая минута — повышается температура. Зафиксирована до 39 градусов по Цельсию, — читает очкастый. В голосе вдруг звучит снисходительная усмешка, — Одиннадцатая — повторные спазмы в мышцах. Переломы бедренных и плечевых костей.
Дрожь теле бьет все сильнее, когда его хватают под руки и прижимают к станку. Ремни впиваются в запястья, давят на ребра, отчего дышать все труднее. Привязывают наглухо, слишком крепко. В висках шумит кровь, он не слышит уже ничего-ничего-ничего.
— Семнадцатая минута — разрыв мышц сердца, кровоизлияние в мозг.
Щелчок. Окончание записи.
Аппарат с резким звуком затихает. Бумажная лента больше не идет. Сердце стучит о ребра слишком быстро. Ублюдок в белом халате поворачивается к нему, от слабого блика шприца все тела дергается.
Доктор снова нажимает на панель. Снова щелчок. Снова.
— Заключенный номер… пятьдесят шесть тысяч восемьсот девяносто восемь, — Очкастый подает какой-то знак солдатам, в глазах снова рябит, — Все еще пятьдесят шестые… Жалко даже.
Его прижимают еще сильнее к станку, как извивающееся животное. Когда ужас с новой силой бьет по мозгу, Барнс пытается вырваться, как же глупо, только умирающей рыбой хватает ртом воздух.
— Номер пять-шесть-восемь, облегчите себе же участь, не дергайтесь, — Голос доктора пробирает до костей, — Или мне лучше обращаться к вам «Сержант Барнс»? Вы так будете более исполнительны?
Не в этой жизни, старый уебок.
Пошёл ты, тварь.
Баки не понимает, сказал он это вслух или мысль в голове была слишком громкой.
Он чувствует, как в шею впивается игла. Еще одна в предплечье. Еще одна. И еще.
— Прототип номер двести семнадцать, — Спокойно повторяет доктор голосом зачерствевшего диктора, сердце вот-вот остановиться, — Запускается анализ.
Нет-нет-нет пожалуйста, только не вот так.
Баки кажется, мир схлопнулся до размеров адского станка.
— Сержант Барнс, я бы на вашем месте так не ёрничал, — Очкастый улыбается, сука, улыбается, — Процедура только началась.
Сердце вот-вот встанет уже сейчас. Он снова дергается, но не менее жалко.
Только не так, нет, пожалуйста.
Ты трус, ты до одури жалок. Вы на словах все голову под гильотину сложите за чужое счастье, а на деле?
В венах кровь пульсирует слишком быстро. Слишком… Горячо.
Это ненормально, это больно очень-
— О, вы уже чувствуете, как препарат разгоняет кровоток?
В артериях словно начинает течь раскаленной металл.
Больно.
Баки, кажется, ощущает, как сворачивается его собственная кровь. Как дышать становиться еще сложнее. Из горла наконец рвётся жалкий звук, от которого у самого по спине идёт дрожь.
И крик от которого закладывает уши. Словно плоть просто плавится, стекает вниз по костям. Он чувствует кровь. На языке, слишком горячую, слишком…
Зрение меркнет, все звуки теперь кажутся просто предсмертным бредом, он никогда не думал, что умирать будет так страшно.
Становится снова слишком холодно. Тело горит, пламя сдирает с него кожу заживо.
Мозг, перегруженный подступающей истерикой, подкидывает только мутные образы, которые он уже не различает. Кажется, жизнь так проносится перед глазами. Но он не видит ничего.
Ни матери. Ни сестры, а…
А Стив?..
Он же подвел их всех, так ведь…
— Сержант Барнс, я бы ввёл вам анестезию но… — отвратный старик медленно опускает рубильник станка, — Вряд ли вы колете обезболивающим мясо, прежде чем пропустить его в мясорубке.
_____________________
— Ты в порядке?
Баки моментально оборачивается на звук голоса. Чересчур нервно, чтобы ответить Стиву, что все в порядке.
— Не в лазарете, как видишь.
Роджерс садиться напротив его койки, не пряча слабой улыбки. Что-то внутри неожиданно щелкает при мысли, что Стива ни разу не привычно видеть… вот так.
Он даже не может привыкнуть к тому, как Стив выглядит.
Нет, он не изменился…
Всего лишь. Теперь не назовешь его тощим уж точно, Роджерс будет покрепче самого Баки. Барнс как последний идиот, первые несколько минут, пока вообще пришёл в себя, просто пялился на широкие плечи и думал… Какого хрена?
Ему чудиться, или Стив все же теперь его выше?
— Ты заставил меня поволноваться, — уголком рта улыбается Стив, Баки смотрит на него и готов поклясться, Роджерс светиться от счастья. Вот же дурак.
— Прости меня, — Голос Баки все же подводит. Слишком отстраненно и тихо выходят слова. Он думал… думал отшутиться что-ли опять? Вряд ли это уместно, — Я думал уже, что…
— Да ладно, Бак, — Роджерс ободряюще улыбается, смотрит абсолютно невозможно, слишком наивно, слишком сильно это разниться теперь с его обличием… солдата? Черт как же непривычно видеть Стива в форме, — Думаю, мы теперь квиты?
— Будешь сравнивать нацистов со своими выходками в подворотнях, я вообще с тобой разговаривать не буду, — В полгода ворчит Баки, Стив едва сдерживает смешок, но все равно кивает в знак извинения.
Джеймс прижимается спиной к стене. В груди ощутимо теплеет, черт. Как же он скучал по этому. Хотя бы по ощущению реального времени, по Стиву, который так и не сумел развить базовый инстинкт самосохранения.
Он не надеялся, что это он хоть еще раз сможет увидеть и…
Стив улыбается так привычно и по-настоящему. Хочется добавить ещё тысячу вещей, которые не скажешь вслух, но выходит только:
— Я рад что ты жив.
Дверь в помещение открывается неожиданно для них обоих.
Когда к ним заходят двое человек в белом халате, Барнс инстинктивно напрягается всем телом. Сраные рефлексы, чтоб их. Стив только оборачивается без тени беспокойства.
— Капитан Роджерс, сержант, добрый день.
Медики дежурном обмениваются приветствиями. Баки слабо подташнивает от таблеток.
Медсестра в форме подошла ближе, нет… Гораздо ближе. Слишком.
— Сержант Барнс, — ему повторяют, но будто бы сквозь воду. Разве не видно что он ничерта не понимает? — Требуется взять у вас образец крови. Это необходимо для дальнейшего обследования.
В ребрах отдало гулкой волной странного липкого страха даже не из-за самого действия.
Нет. Нет-нет-нет.
Стив сразу встает с койки, почти на инстинкте готовый его прикрывать, жаль что это не поможет. Невозможно наверное было не заметить, как Баки резко разучился нормально дышать:
— Что происходит?
— Сэр… Капитан, — девушка замялась, нервно дернула плечом, — Просто кровь на анализ. Нашим медикам необходимо знать, какого рода ГИДРА проводит эксперименты над своими… пленными.
— Я не… — Баки не может говорить, слова застряли в горле.
Я не хочу.
Запястья пристёгивают ремнями к станку.
Пристегнут опять. Снова и снова.
— Эй-эй, Бак, Баки, ты чего? Ты в порядке?
— Нет, — Спина уперлась в стену, он чувствует, как холодный пот выступает на лбу, — Я не хочу.
Врач и медсестра только переглянулись, черт, ну естественно, не ожидали. Баки поклясться был готов, что видел в их глазах только смесь жалости, которое скорее к бездомной собаке с бешенством испытывают.
Не давай еще одного повода от себя избавиться.
Вряд-ли вы колете обезболивающим мясо, прежде чем пропустить его в мясорубке.
— Послушайте, — Может ему показалось, но это голос Стива. Он все еще здесь? Почему?..— Сержант Барнс только вернулся из плена. Может, все же стоит отложить… Дайте ему прийти в себя.
Стив чувствует, как в венах все быстрее пульсирует кровь. Бак даже не смотрит на него, ощущение, что друг просто вываливается из реальности.
Роджерс стискивает кулаки до побелевших костяшек.
— Мы понимаем, — наконец говорит врач, но в его голосе нет ни капли участия. — Но это необходимо. Это для его же блага. Нужно убедиться, что с ним все в порядке.
— Это ваша инициатива или чей-то приказ? — Стив старается сохранять голос невозмутимым, но если бы это ему удавалось…
— Приказ, сэр, — Врач едва ли не затыкает замешкавшуюся медсестру, — Приказ от агента Картер.
Пегги?
Медик поправляет очки и нервно прокашливается.
В груди Стива все холодеет.
— Я свяжусь с агентом Картер позже, — Наконец отвечает Роджерс, в воздухе только сильнее ощущается напряжение, — Оставьте сержанта. Я выше ее по званию.
Врач и медсестра переглядываются, но по-прежнему стоят на своем.
— Хорошо, Капитан.
Когда они снова остаются в тишине, Баки тянет истерично рассмеяться. А ведь звание Капитана у Стива-то ненастоящее!
Стив вылавливает Пегги только ближе к вечеру. И Роджерс несказанно рад, что вся эта паранойя оказалась просто больной игрой его воображения.
— Я приказала провести обследование, да. Но не… Я думала, это стандартная процедура…
Стив только покачал головой. Снова повисла между ними тяжелая тишина.
— Ему просто нужно время, Пегги. Я тоже не знал что так получиться.
Стив вообще не знал, да и не мог знать. Она и хочет ответить слишком уж сердобольному бойцу. Слишком милосердному. Просчеты не прощаются, тем более, её просчёты.
И чем же Пегги тогда отличается от тех, против кого они сражаются? Чем? Она что, получается, такая же?
Маргарет прикусывает щеку изнутри. Ногти обессиленно впились в рукава пиджака, а от сочувствующего взгляда вообще хочется провалится.
— Все нормально, ты же не знала…
— Доктор и медсестра получат выговор. Я лично пересмотрю протоколы для таких случаев.
— Они тоже не знали, — примирительно повторяет Роджерс, — Пегги, правда…
Стив медленно опускает ладонь на худое плечо. Слишком… старалась она соблюдать субординацию, все эти протоколы, официоз, хотя сама сейчас находилась в не менее ужасном состоянии.
Невозможно было вообще на Пегги злиться. Вот только насколько чудовищно она злилась на себя сама…
Стив хочет ответить себе оплеуху прикладом. Нашёл еще, герой с большой буквы, полез в самую гущу толком ни в чем не разобравшись.
— Ты не виновата, Пегс, — уже начал Стив, но Картер оборвала его раньше.
— Ты знаешь, что это не так.
Но Роджерс как бы в противоречие ее словам ощутил женскую ладонь поверх собственной. Сердце забилось чуть быстрее уже в приятной истоме.
Нет, никто в этом не был виноват.
_____________________
— «Капитан Америка освободил из плена 400 человек», — нараспев прочитал Баки заголовок статьи, — Я думал ты прикалываешься. «Капитан Америка»? Серьезно? Почему сразу не «Генерал Болгария»?
Кто-то из Воющих Коммандос прыскает в кулак. Стив всеми силами разыгрывает оскорбленную до глубины души невинность.
— Я же сказал, это придумал не я!
— Я требую остальному отряду выдачи идентичных псевдонимов, — Барнс с серьезным лицом умудряется нести несусветную чушь и не ржать в голос, — Дуган, изволите быть «Фельдмаршалом Франция»?
— Не откажусь, — смеется бородач в усы, Стив давиться виски.
— Шутка, сказанная дважды, уже не смешная, уймись, баран.
— Капитан, разрешите обратиться, — Гейб разворачивается на барном стуле, — Рассмотрите предложение сменить позывной рядового Монтгомери на «Королева Виктория».
Ну все, началось. Спасибо, Баки.
— Су… Нехороший ты человек, Габриэль, — вздохнул британец, — Капитан, встречное предложение отстранить Джонса от следующей операции, он негативно влияет на работу и взаимоотношения отряда.
— А те не совестно будет? Нельзя меня отстранять. Я в профсоюз пожалуюсь.
— Тебя тогда тем более отстранят, за азартные игры. Вот совпадение-то, — хохотнул Барнс, за что чуть не получил в рожу той-же свернутой газетой. Увернулся, вот ловкая сволочь.
Стив в жесте капитуляции уронил голову в ладони.
_____________________
— Если она тебе нравиться, не тяни резину. Женщины такое не любят, насколько мне известно.
Ветер едва слышно шумит в верхушках старый елей. Звёзд почти не видно, облака куполом закрыли все небо. Видно только луну в отражении воды. Дорожку света, покрытую туманом и слабой рябью.
Роджерс в темноте непонимающе уставился на него. Сначала внутри все похолодело, но тут странно жаром опалило уши.
— Я же сказал у неё кто-то есть… — Стив сам чувствует, насколько беспомощно звучат эти оправдания.
— Оссподи, ну чего ты. А она сама об этом знает? Зуб даю, она дикая, — глухо смеется Джеймс, неопределенно дернув плечами, — Я видел, как она в баре на тебя смотрела.
— Мы потом… — Стив садиться рядом, на старый прогнивший пирс. Вода внизу совсем незаметно дрожит, — Мы поругались. Это я виноват.
— Да это нормально, — Баки качает головой, гордо отпивая прямо с горла бутылки, — Первые такие отношения почти всегда кончаются фигово. Забей и хер с ней, все само придет. Тебе просто нужно больше практики, дружище.
— Да не нужна мне практика! — В венах сразу вспыхивает злость, ошпаривает так сильно, как Стив вообще не ожидал, — Не хочу я встречаться со всеми подряд, это неправильно, понимаешь?
Странный жар снова зарождается в грудной клетке, но совсем, ни на что не похожий.
— Я люблю её. Кажется.
— Когда ты любишь ты не говоришь что «кажется», — резко обрывает его Баки, в глазах нет ни отсвета того озорного блеска. Его голос твердеет так резко, будто Стив резанул что-то настолько личное, а сам того даже не заметил, — Ты или ощущаешь это каждой клеточкой своего тела, либо не ощущаешь совсем.
Роджерс не может и слова выдавить из себя. В ребрах ощутимо колет слишком сильной жалостью вперемешку со стыдом. Все же он сказал что-то непозволительно лишнее.
— А ещё «я хочу обладать» и «я люблю» — это две разные вещи. Просто тебе на будущее, — Голос Баки возвращает привычное леденящее спокойствие. Сам лишь морщится от привкуса алкоголя на языке, но по прежнему кажется слишком уж…
Становится слишком уж тихо.
Над речной пристанью разносится в воздухе это глухое напряжение. Стив нервно теребит уголок рубашки, все же отвечает раньше, чем тишина эта станет совсем невыносимой:
— Извини.
— Да чего ты, — Баки только отмахивается. В горле будто сдавило спазмом, странно, почти неощутимо, — Ты не знал и… Вообще знать-то не мог. Погоди. Так. Ты чего извиняешься вообще?
— Не знаю, просто… — Роджерс снова стыдливо опускает глаза на воду, сердце колотиться в груди слишком быстро, — Это будто тебя задело.
— Не задело, — Стив чувствует мимолетное прикосновение чужих пальцев к плечу. Тон Баки сразу смягчается, но только на несколько коротких секунд. В глазах мелькает все та же непривычная ему пустота, которая все не вымывалась после плена. Будто в Баки что-то умерло, и умерло навсегда, — Сам не знаю, что со мной.
— Ты о чем?
— Сказал же, не знаю. Я-я просто… — Барнс странно вздрагивает, будто все тело пробирает судорогой. В ребрах разливается ощутимым холодом.
И это самый лёгкий повод заставить себя снова замолчать. На этот раз навсегда.
— Я… даже не могу напиться.
— Бак, — Осторожно начинает Стив, но кажется слова все же застревают в горле.
Человечно ли вообще со стороны Стива пытаться обозначить, что с Барнсом что-то не так, это же нормально, кто знает, что было там, что с ним вообще делали в плену? Человечно ли копаться в Баки когда он сам этого не хочет, когда он сам себя распотрошил?
Стив себя ненавидит.
— Я не помню, чем они, блять, там меня обкалывали. Иногда я...я-я даже не мог вспомнить как меня зовут.
Стив осторожно сжимает плечо Баки, его пальцы вдавливают ткань куртки в кожу. Он чувствует едва различимое тепло под ладонью. Чувствует под пальцами нервную дрожь, которая медленно сливается с его собственной.
— Бак…
Стив сжимает губы в тонкую линию. «Сожаления ничего не исправят» — набатом звучат чужие больные слова в голове. Но он знает, что это не должно быть правдой:
— Но ты помнишь это все сейчас, и… Ты не обязан проходить через все это один. В ГИДРЕ сидят эти больные ублюдки, Красный Череп, и...
Роджерс замолкает. Говорить тут по сути то и нечего.
— Я не знаю, Бак, — тихо повторяет Стив, — Я не знаю, какого тебе там было, я просто знаю, что это страшно, и...
— Меньшее, чем я мог отделаться, — Баки мотает головой, сжимает зубы слишком сильно, — Я знаю. Знаю, я… я вообще думал… что умру.
— Я знаю, — повторяет Стив, чувствует, как холод обжигает лопатки, как медленно страх нейротоксином ползет внутри. Роджерс медленно касается пальцами чужой ладони, сжатой в кулак до побелевших костяшек, — Я обещаю. Что-бы не произошло, это не повториться. Ты никогда там не окажешься я… я не допущу этого, слышишь?
Лежа на полу, Баки снова и снова прокручивает в голове, что не чувствует руку. Холодно. Уже не так больно.
Просто Барнс явно уже тогда не был в себе. Выдавливал из себя улыбку, которая не продержалась бы и несколько секунд.
Он желал только одного, лежа на ледяной плитке, уже без руки, с разбитым лицом — чтобы это все закончилось.
Думал, что где-то в коридоре раздаются шаги — Стив вернулся за ним, он вернулся, пришел, он…
Но вот только никто не пришел.
«Это не повториться. Я не допущу этого, слышишь?»
Повториться. Повторилось.
— Я не брошу тебя, слышишь? — Стив сжимает его ладонь, Барнс чувствует, как в сердце что-то екнуло, — Я с тобой буду до конца.
— Украл мою фирменную фразочку, не стыдно, а? — Баки смеется вымученно, назло себе, пытается полностью задушить ощущение, от которого щиплет в уголках глаз. Он упирается лбом в Стивово плечо, голова невыносимо тяжелеет. Хочется просто спать, — Конечно… до конца.
Роджерс улыбается в ответ, слабо кивает.
— Рад, что мы так поговорили? — Спрашивает совсем тихо, будто надеется, что его не услышат.
— Спасибо, — Спасибо, мне правда стало лучше.
Баки снова украдкой смотрит в практически родное уже лицо. На этот раз на лице улыбка появляется искренняя. Настоящая.
— Что ты первым делом сделаешь, когда вернёшься в Нью-Йорк?
— Не знаю… Выкурю целую пачку сигарет? — подначивает его Стив, Барнс в почти искреннем возмущении бьёт его по локтю.
_____________________
В лёгкие точно попала вода. Конечности будто побывали под металлическим прессом. Это и не далеко от правды.
Он медленно идёт к берегу. Тело едва шевелится. Слишком много. Это точно перегрузка.
Как же больно, господи…
Ноги ступают наконец на твердую землю, пальцы непроизвольно разжимаются. Тело с глухим стуком падает.
Он падает вниз, в бездну, в ушах стоит гул, ветер, собственный крик, холодно-холодно-холодно…
Сердце стучит слишком быстро. Это ненормально. В горле сжимает спазмом, будто сейчас наружу пойдёт кровь.
Он хочет упасть рядом, ноги не держат.
Ассет провалил задание.
Человек в синей форме не шевелится. Цель не шевелится. Цель должна быть мертва.
Пожалуйста, нет-нет-нет, только не так, пожалуйста.
Почему в ребрах становится так больно? Будто сверло медленно врезается в солнечное сплетение?
Человек кашляет, человек вздрагивает. Он дышит.
Цель дышит.
Цель жива.
Ассет провалил задание.
В его черепе дыры и они заставляют мозг кровоточить.
Они дают ему отраву. Он умирает от голода и жажды. Электрические цепи снова сомкнуться вокруг его черепа железным обручем и раскроят мозг.
Разрежут тело, разберут по частям и будут анализировать, что привело к такой масштабной ошибке.
Ассет провалил задание.
Дышать слишком сложно. Картинка перед глазами пульсирует, смазывается, кажется слишком настоящей.
Он провалил задание.
Ассет не смотрит даже в его сторону, только отсчитывает секунды между вдохами. Он знает, что если сомкнуть пальцы левой руки вокруг артерии, цель перестанет шевелится. Знает, что железо передаёт каждое прикосновение в мозг нервным импульсом, так что он чувствует каждую пулю.
Это больно.
Как организм снова замкнет от разрядов он тоже не может помнить, но помнит. Не может смотреть, её может узнать, не может-не может.
Едва может стоять, его тело рвет на части, единичный сбой становится невыносимым под аккомпанемент собственной ярости.
Тело не слушает его, не даёт ему передышку, он упирается лбом в сырую землю, кости выламывает в судороге, так глупо сопротивляться уже фатальной ошибке.
Фатальной. Последней.
Нет права на ошибку.
Эксперимент не может решать чего хочет.
Он не хочет ощущать, как кровь заполняет его органы.
В лёгкие точно попала вода.
— Доклад! — эхом в ушах звучит крик, голос, он его помнит, сухой и резкий, пронзающий череп.
Солдат вздрагивает всем телом, но тут никого нет. Рядом только цель, и она едва дышит.
Ладонь касается металла, лёд проникает в кости, связывает ему руки, разрывает лёгкие холодом криостазиса.
Он помнит своё отражение.
В руке нет ржавчины, она ему только кажется.
В его плоти нет трупных червей, он сам их придумал.
Его не должен интересовать биоматериал, из которого он сделан.
Ассет кашляет кровью. Металлической балкой все же придавило слишком сильно. Он не чувствует боли. Только потому, что в общей оглушающей какофонии она растворилась, растаяла сахаром в серной кислоте.
Ему кажется, или цель пытается его звать? Ему кажется, это в ушах стучит пульс, слишком сильно трясёт от холода.
Упирается лбом в землю, но встаёт. Цель шевелится, что-она-ему-сделает?
В глазах темнеет, ровно дышать почти не выходит, он снова хватает умирающей рыбой воздух.
Человек в синей форме не может подняться. Но он жив. Стив жив.
Стив?..
Ассет провалил задание.