Work Text:
Из Петербурга Капелла, там — мадам Ольгимская, привезла Ласке шубу прямо на своих плечах. Так и возвращалась: с крупными договорами, с хрустальными безделушками для Марии, зажигалкой для Хана, набором инструментов для Ноткина, шалью для мерзнущей на своем престоле Таи и обещанием новых торговых поездов — для брата, в последние дни только и грезившего рельсами да стуком колес. А шуба была тяжела и измялась бы, должно быть, в дороге, поэтому в домишке на кладбище Капелла сняла её с себя и накинула на Ласку, поверх тонкого платья.
Мадам Ольгимской было без малого двадцать пять лет. Каиной она так и не стала, и обсуждать дела уезжала одна, пока все они, кто учился у Исидора, махали ей с перрона и просыпались для этого в рань — даже муж ее просыпался. Но стоило её сапожкам снова ступить на землю города-на-Горхоне, как она снова делалась вдруг Капеллой. Лицо смягчалось, и даже рыжина её казалась теплее на тон — может, дух Светлой.
— Раз не хочешь переезжать, то пусть зима будет к тебе мягче, — сказала она.
Как Ласка была тонка, бледна и нескладна, как цветок у беспечного садовника, так и осталась; плохо ела и мало выросла. Только глаза у нее теперь смотрели четче, взгляд был яснее. Пахло у нее дома не твирином, а твирью. Первое время Капелла было хотела унести ее домой, в Сгусток, и греть её своей благодетельностью зиму за зимой, как укутывают розу в саду, чтобы не промерз корень, но знала, даже когда предлагала, что не могло быть у кладбища другого хранителя. И тогда она спасовала, и сказала впервые вслух: при мне быть тебе хозяйкой над мертвецами.
Но кутать её она любила. И вот укрыла, наконец, как хотела, такой шубой, что Ласке тяжело было нести. На Капелле, выросшей на мясе и крови земли, плотной, плотской, она смотрелась, как на медведе смотрится его шкура; а вот по Ласке казалось, что это не шуба — Ласкина, а Ласка — шубина. Будто котенок переоделся тигром.
Пахло столичным парфюмом, как-то терпко и сладко. В мехе она была бесконечно мала, окутанная ароматом — и все никак не могла разобрать, что он такое конкретно: мало нюхала цветов и пробовала сладкого. Но так пахла Капелла, в её царстве твири, земли и ладана, и Ласка укуталась в этот запах — смешная, тонкая.
Капелла хихикнула, дернула руку ко рту — а прикрывать не стала.
— Хочешь — носи, хочешь — укрывайся, хочешь — спи на нем, это подарок.
Она упала в Ласкиной каморке на кресло; тоже — её работа. Заказала специально, чтобы было на чем сидеть; и отдыхала теперь после долгой дороги. Капелла никогда не жаловалась, но Ласка знала, потому что видела видения тоже, что первой она идет к ней, потому что остальное утомляет. Термитник был громок, и Сгусток, в котором ночевал теперь Ноткин несколько дней в неделю, был полон жизни, и в Горнах было не продохнуть от Марии, полюбившей благовония, но у Ласки, куда ни кинь взгляд, был один спокойный сон.
— Я скучала, — призналась она спокойно, вытянув ноги, — по покою. На брегах Невы не продохнешь. Людей больше, и желания у них больше. Наш город спряден куда ладнее.
Ласка кивнула.
— И мертвецов, должно быть, там больше. — Хотя сама порой и мечтала ступить с поезда в эту чудесную сказку, рука об руку с Капеллой. Только там, где Капелла становилась мадам Ольгимской, Ласка потеряла бы имя, превратилась бы в дым.
— Одни болота и одни мертвецы.
Ласка поежилась; сложила ладони, прошептала пару слов неупокоенным, и закуталась плотнее в шубку. Сладостный запах стал сильнее, покрыл её бледную кожу.
Скучать Ласка не умела. Но по Капелле — немножечко, может быть, скучала, и ждала её прихода, потому что было это в порядке вещей, точно так же, как солнце садилось, а люди ложились в землю.
Славную же штуку она придумала: ни на секунду власть её не пошатывалась с её отъездом, пока правили Мария и Клара, потому что хозяек и властителей при Капелле было изрядно. Впитывали они её тепло и светились вместо нее. Так огонь Светлой и не гас.
— Мертвецы и те здесь роднее, — сказала Капелла; встала (слишком много ее было для этого крохотного местечка, и она была велика там, где Ласка была мала) и поцеловала легонько Ласкину руку, выглядывающую из-под шубы так робко. Поцеловала пальцы её с могильной землей под ногтями.
Бежевое что-то, цвета зари, только-только родившейся в сером небе, зажглось в Ласке. Она сама раньше не замечала, что сила эта почти потухла. А тут, стоило ей восполниться, как все вмиг стало иным.
Капелла ушла — восполнять сиреневое ли, малахитово-черное ли, янтарное ли, — а шуба осталась. Ласка спрятала зябкие поцелованные руки и почувствовала тепло: будто власть ее снова растет.