Work Text:
Лед на проливе еще тонок. Кузан закрывает глаза и занимает пальцы галками шин, вмерзшими в землю — в это время года в Норт Блю холодно и без него. На ветвях стынет иней. Снег покрыт нездоровой коркой. Это было бы так, думает он, даже если бы никому не пришло в голову помыслить о логии льда, и это будет так, когда он уйдет. Единственная его заслуга здесь — мостик.
Мостик довольно хрупкий.
Кузан ждет. Однажды Саказуки искупался в воде Норт Блю, в капитанском ли звании, в контр-адмиральском ли — кто знает; но искупался. Пират тогда спрыгнул с борта в испуге, Саказуки — за ним. И потом лежал месяц с лишним в дозорской медчасти с воспалением легких. В тот раз его вытащили тут же. Улицы в этом месте очень пусты.
Кузан думает об этом и Кузан морщится. Тич и вся его компания странно на него влияют. Раньше ему претили изуверские упражнения на доверие. Кадетом он, падая, нарочно упал мимо рук. Самая ленивая форма протеста. Но пиратство открывает ему просторы для милосердия, непозволительные в Дозоре; конечно, он дает Саказуки опцию для ребяческого бунтарства. Не идти по тропе изначально, шагнуть в море и утонуть. Ступить на путь контрарианства никогда не поздно.
Впрочем, если все, что он знает о теперешнем Дозоре, правда, это — лучший из вариантов. На дне Норт Блю тебя не найдет Арамаки.
Как ужасно, думает Кузан мрачно, им обоим не повезло на Панк Хазарде. В некоторых битвах лучший исход — сразу же сдаться.
Но никто не сдался, и вот где они теперь.
Он слышит тихий хруст. Может быть, просто ветвь скрипит под тяжестью снега, ветер бьется в старые створки. Иногда Кузана до зуда в черепе беспокоит вопрос того, какая у Саказуки нормальная температура тела. Источает ли он жар, когда держит логию в узде? Достает ли тепло до подошв ботинок? Такое упущение: за тридцать лет знакомства так и не коснуться его спокойного. Не запустить ладонь под пиджак. Не подсчитать цветы на груди и шее. Упущение ли?
Кузан так много всего не знает. Быть может, в его упражнении на доверие невозможно выжить, если играть в него по правилам. А единственный победный исход — лавовый метеорит Кузану на голову. Может быть что угодно.
И то, что скрип подошв по льду — это звуки детской игры вдали, может быть.
Если он передумает, думает Кузан, если он передумает и решит вопрос силой прямо сейчас, они оба умрут; и мысль наполняет его злорадным весельем. Никогда не поздно проиграть битву обоим.
Он держит глаза закрытыми несоизмеримо долго — понятие времени в такие моменты исчезает, — прежде чем хруст льда превращается в хруст снега. Тяжелая фигура заполняет пространство рядом. Кузану становится жарко: будто бы подули на иней.
Вот ты и приполз обратно, вшивый пес, думает он. Вот ты и приполз домой.
Саказуки садится, протягивает руку. Кузан чувствует это, не видя его; контуры его жара во тьме. Может быть, упражнение было неразрешимо с самого начала. Может быть, Саказуки нашел другое решение. Пошел напролом, как водится за ним. Не стал тратить драгоценное время на вопросы человеческих отношений.
— Возьми мой велосипед на обратном пути, — говорит Кузан, не открывая глаз. — Все равно встретимся.
— Я дойду сам.
Он берет его целую ладонь в свою. Нетерпеливо утыкается в нее пальцами, и Кузан разжимает кулак — записка падает в подставленную руку. Ничего настолько важного. Шпионаж в масштабах детских игр про шпионов. Дозор в его нынешнем состоянии, должно быть, достоин этих подачек.
Саказуки сидит плечом к его плечу какое-то время, как огромная собака. Его жар здесь, зимой в Норт Блю, достаточно слаб, чтобы не обжигать. Холод делает его вполне терпимым. Потом он встает. И снова этот хруст крупиц льда на подошвах.
— Не сиди на снегу, — говорит он.
— Я ледяной, если ты не забыл, — отвечает ему Кузан. Ответа на это он не слышит.
Когда Кузан открывает глаза, Саказуки нигде нет. Только следы его ботинок во льду моста и пустоты в снежной корке, как если подуешь на иней. Велосипед лежит там же, где Кузан его бросил.
Он садится и едет дальше: вперед, до следующей встречи.