Work Text:
«Живи, Брат. Живи».
Голос Сестры — в его разуме. В его плоти и крови. Она не смогла бы теперь говорить вслух: в морских глубинах Сестра нема, как и многие обитатели вод.
Солёная морская вода должна бы изъесть его раны, но этого не происходит. Рубцы от ожогов больше не болят. Ничего не болит. Ничего не мучает.
Но иногда ещё поднимается из глубин разума то, что может ранить. Отголоски событий, лица, имена. Говард, Вики... Барбара — её имя обжигает жидким огнём, бьёт по глазам, выбивая из сновидений. А дальше входит в мозг раскалёнными иглами, стучит в висках: Пол, Пол, Пол...
Это было его имя, и Брат просыпается от очередного кошмара, выкрикивая его снова и снова немеющим ртом. Вода заглушает крик, входя в горло, просачиваясь сквозь жабры.
Сестра рядом, она удерживает его на ложе, гладит по плечам, по груди, обхватывает щёки, заглядывает в глаза.
«Что с тобой, Брат?»
Взгляд Сестры бездонен и чёрен, как врата в подводный храм. Нет, всё не так. Это раньше вход казался бездонным, а теперь они здесь, в своих покоях при храме, и это единственный мир, который Брату стоит знать.
Прикосновения рук Сестры нежны, ещё нежнее — касания её губ.
«Забудь дурные сны».
Это не сны, это жизнь, его прошлая жизнь. Жизнь, в которой было имя, и было солнце, и городские улицы, полные машин и прохожих, и работа, и друзья...
И кошмары, тоже кошмары, сны, которые не были снами — но были зовом другого мира, мира, которому он всегда принадлежал по крови. Принадлежал Имбоке, принадлежал храму, принадлежал Уксии — у Сестры на суше, среди людей, тоже было имя. Принадлежал Дагону.
«Нужно, чтобы ты окончательно пробудился, Брат. Нужно, чтобы ты остался со мной».
Шёпот Сестры омывает его разум тёплой волной, обволакивает, успокаивает. Так же целебно, мягко и бережно её руки ласкают его тело. Сестра улыбается, любуясь молодой, только начинающей оформляться чешуёй; быстрее всего она растёт на местах прежних ожогов, скрывая остатки рубцов. Целует там, где чешуйки сменяются гладкой кожей — всё более бледной, всё более холодной, под стать глубинным водам: шея спереди, грудь, сгибы локтей, живот и пах.
Он стонет и тянется к ней — за утешением и нежностью. Сестра нависает над ним, её тело удерживает упругая вода, и плавники двух хвостов, заменяющих Сестре ненужные здесь ноги, щекотно касаются его собственных почти сросшихся ног. Когда его хвост окончательно оформится, Брат будет таким же быстрым и ловким в плавании, как и Сестра.
Сестра приникает к нему, прижимается, притирается. Её лицо сейчас — сплошная нега. Губы раздвигаются, обнажая острые, но совершенно не опасные для него клыки.
Сестра любит его. Всегда любила и всегда будет. Её широкий заострённый язык проходится по его щеке и шее — ласково, призывно, мелко дрожа от нетерпения.
Он ласкает её по-прежнему по-человечески, как умеет, но ей нравится. Пока ещё не отросли когти, так удобно раздвигать нежные складки, проникать внутрь, собирая чувствительными, свежеоформившимися, как и его чешуя, перепонками между пальцев её соки.
Сестра облизывает клыки в предвкушении. Она готова к нему, всегда готова, и он вжимается, входит, вбивается. Поднимается с ложа, обхваченный её руками и хвостами, опутанный её длинными волосами. Вода — и, может, некая царящая здесь магия — держит их в невесомой пустоте.
«Я люблю тебя, Брат. Я так люблю тебя. Будь со мной. Подари мне дитя. Продолжи наш род во славу Дагона».
То, чему когда-то так противился Пол, для Брата — блаженство быть собой, и его семя изливается в Сестру так быстро, так охотно, и гул подводного колокола оглашает храм, когда Сестра сжимается в сладкой дрожи — победившая, благодарная, любящая.