Work Text:
***
Где-то под городом Смоленском по старой ухабистой дороге мчал черный запыленный фиат с помятым крылом.
— Но, согласись, я хорошо придумал формулировки? — сидя на пассажирском месте и перебирая документы в толстой папке, говорил Жан. — А то бы пришлось ездить каждый день, повторять по сто раз.
— Не пришлось бы, — с деланным равнодушием, а на самом деле — упрямо, возразила Ольга. — Ты же знаешь — мои способности действуют безотказно.
— Но лучше же перестраховаться, — не менее упрямо, но мягче настаивал на своем Жан. — Пусть думают, что инициатива исходила от них, и… Ольга!
Машина резко затормозила. Ольга замерла, вцепившись в руль двумя руками.
— Что случилось? — Жан, наскоро завязав тесемки, отложил папку и вывернулся, перегнулся через кресло. Дорога была совершенно пуста: что за ними, что впереди.
— Кажется, шину проколола, — пробормотала Ольга и торопливо выскочила наружу.
— Как?.. Что?.. Оля!
Жан, коротко по-французски выругавшись, не с первого раза открыл свою дверь.
— Что там?
Ольга стояла у заднего колеса, задумчиво трогая его носком туфли.
— Показалось, проколола, — повторила она.
— Ерунда какая… было бы тут чем проколоть… Оль.
— М? — она присела, внимательно разглядывая целую шину. Жан опустился рядом. Он подумал, что в своем легком серо-серебристом платье и постоянно сползающем с плеч шарфе, откровенно негожих для дороги, Ольга вряд ли бы сама стала что-то чинить. На всякий случай он тоже присмотрелся к колесу.
— Не волнуйся ты так, ну. Всё цело. И всё же пока идет по плану, разве нет?
— Но это не тот план, который мне бы хотелось, — ответила она, поднялась и направилась к водительскому месту. Жан поспешил следом, чтобы открыть перед ней дверь. — Мерси.
Она повернула ключ в замке зажигания. Жан, направляясь на свое место, на секунду задержался перед машиной: на темной ткани брюк отпечатался след дорожной пыли, которой он успел коснуться возле колеса. Педантично стряхивая пыль, Жан ощутил резкий толчок в бок.
— Que diable, Ольга!
Он резво подскочил, возмущенно смотря на Ольгу: та успела тронуться, не глядя, и теперь только развела руками. Жан, насупившись, принялся демонстративно долго отряхивать пыль уже со всей одежды: рубашки, тонкого модного жилета, совершенно испачкавшихся штанин и слетевшей на землю шляпы. Ольга в ожидании тоскливо обняла руль.
— Не больно? — спросила она как будто бы виновато, когда он наконец плюхнулся справа от нее.
— Какая разница, — вздернул нос Жан, — я же бессмертный.
— Но ты все равно все чувствуешь.
Жан фыркнул и уставился в окно, где размеренно замелькали деревья.
— Приехали.
В этот раз она затормозила плавно — зазевавшийся Жан от неожиданности вздрогнул и принялся запихивать в портфель свою папку. Пока он возился, Ольга уже вышла и сосредоточенно осматривала одиноко стоящий посреди старого парка дом с мезонином. Вправо и влево уходили два обширных крыла, а парадный вход, напротив которого сейчас стояли Ольга и Жан, украшали кованые решетки-колонны, которые образовывали нечто вроде террасы внизу и одновременно служили опорой такому же кованому балкону на втором этаже. Штукатурка стен, хотя еще и сохранила свой первоначальный розоватый цвет, была явно не первой свежести: где-то даже осыпалась, обнажая кирпичи, но больше и чаще — шла неровными трещинами. На удивление были целы оконные стекла — по крайней мере те, которые выходили на передний двор.
Жан кашлянул, выводя Ольгу из задумчивости.
— Да, идем, — вздрогнув, сказала она и зашагала под сень чугунной террасы по одной ей видной дорожке, заросшей травой. — Вот черт! — Ольга вдруг резко шагнула в сторону. — Ай!
— Что там? — Жан быстро наклонился, разглядывая, что могло напугать его спутницу. — Это просто крапива.
— Все равно жжется, — раздосадованно поморщилась Ольга.
— Увы, эти ощущения неизбежны. Как и многие другие: все-таки нервная система у нас человеческая.
Ольга бросила на него косой взгляд: сейчас ей не хватало только лекции по анатомии.
— Ладно, идем уже.
Она легко взбежала по низким ступеням и потянула за ручку старую, тяжелую дверь. Будь Ольга человеком, дверь бы и не сдвинулась места. Но она не рассчитала силу, и узкое деревянное полотно почти полностью отошло от косяка и на какое-то мгновение замерло, балансируя. Ольга от неожиданности даже не выпустила дверную ручку.
— Добро пожаловать, — хмыкнул Жан.
Дверь пошатнулась и медленно накренилась в сторону Ольги, а та по инерции лишь с тою же скоростью отклонилась назад, по-прежнему держась за ручку.
— Oh mon Dieu, — Жан одной рукой удержал дверное полотно вертикально, второй — отстранил Ольгу и, наконец, отставил тяжелую дверь, оперев на стену. — Да, добро пожаловать, госпожа директор, — и он склонился в насмешливом поклоне.
— Товарищ директор тогда уж, — первый раз за всю дорогу улыбнулась Ольга, вошла внутрь и замерла у самого порога.
— Ну? — нетерпеливо вопросил Жан. Она не двинулась с места. Тогда он протиснулся в проем и наклонился к ее плечу. — Что за призраков ты тут увидела? — проговорил он в самое ухо Ольги, отчего та вздрогнула всем телом.
— Никаких не увидела, — она не двинулась с места, только повернула голову и оказалась буквально нос к носу с Жаном.
— Тогда идем? — тихо сказал он и легонько подтолкнул ее. Ольга сделала несколько шагов, которые отдались сухим эхом под высоким потолком.
Шел 192* год. В черном фиате на сиденье осталась так и не убранная папка с пачкой разрешений и распоряжений, по которым старая разоренная усадьба отдавалась под музей дворянского быта. Ради этого Ольге пришлось лично обойти далеко не одну инстанцию, беседуя с глазу на глаз с каждым мало-мальски значимым начальником, а Жану на пару с молодым хранителем — напечатать несколько десятков нужных, правильных бумаг, чтобы никто — ни заезжее начальство, ни слишком ретивый мелкий чинуша, — не сумел найти повода отнять у них этот островок прошлого мира.
Пахло пылью и сыростью, солнечный свет бил сквозь помутневшие окна и остатки занавесок. Часть мебели была все еще укрыта белыми чехлами — так, как ее оставили уехавшие несколько лет назад хозяева, — и отодвинута к стенам и по углам. Другая часть — расставлена и разбросана в беспорядке случайными «гостями».
— Знаешь, — сказал Жан, осматриваясь, — здесь не так уж много работы. Ну, в самом деле. Оставим обои как есть: не реставрировать же их, нет сейчас на это никаких средств. Да и времени, наверно, не будет. С мебелью некрасиво выходит, — он поднял накренившийся стул и с легкостью отломал и без того треснувшую ножку. Искалеченный стул Жан аккуратно опер о диван и продолжил: — Ну ничего, я думаю, и с этим решим. В конце концов, найдем какого-нибудь сговорчивого мастера, а еще… Оля? Оль, ты где?
Жан обошел почти целый диван, выругался, ощутив, как под ботинком хрустнуло стекло. Дверь, ведущая направо, была полуоткрыта — он на самом деле слышал ее скрип, но только сейчас понял, что Ольга его не слушала, а сразу отправилась куда-то внутрь дома.
— Оля! Ау!
Ответом ему была тишина.
— Черт-те что.
Не зная планировки, Жан наугад побродил по коридорам и комнатам, пока наконец где-то рядом не услышал стук каблуков.
— Кстати, — сказал он, заглянув в очередную то ли гостиную, то ли кабинет и обнаружив там Ольгу, — а паркет отличный. — И он постучал ботинком по полу. Ольга оглянулась на его голос и приглушенный стук.
— Я и забыла, что тут сделали ремонт, — тихо проговорила она.
— Что? — Жан наклонил голову: не расслышал? Или все-таки — не до конца понял, что она имеет в виду.
Ольга прерывисто вздохнула.
— Тут были зеленые обои. С белым узором. А теперь — синие.
Жан посмотрел по сторонам. Синими обои назвать было сложно: скорее, серые, с рисунком сиреневых, темно-голубых и розовых цветов. Вдоль стен стояла старомодная, но еще крепкая мебель: книжный шкаф, в котором осталась едва половина книг, стол, кресла и стулья.
— Неплохие обои, — сказал он и вопросительно взглянул на замолчавшую Ольгу. Она застыла спиной к окну, у тяжелой темной шторы.
— Мне порой снится эта комната, — ее голос прозвучал грустно, — только снится со старыми, зелеными обоями. Иногда кажется, что я их помню наощупь.
Она развернулась, сделала шаг и провела рукой по стене. Жан молчал.
— И там еще была картина, — Ольга показала на противоположную стену. — С белыми цветами. В вазе. По-моему, ее сняли после ремонта…
Они стояли в приглушенном солнечном свете, среди потревоженной ими же пыли, роящейся в блеклых лучах. Ольга подняла взгляд на Жана.
— И мне страшно, если я ошибаюсь. Страшно — потерять и забыть что-то, — ее голос понизился до шепота. Жан вдруг подумал, что если она сейчас моргнет, то по ее щекам покатятся слезы. Он протянул руку и провел по ее голове, спуская на плечи серый дорожный шарф.
— Тебе не идет эта серость, — сказал он.
— М? — Ольга и правда моргнула, и ее ресницы намокли от так и не пролившихся слез.
— У тебя глаза сразу теряют цвет. Становятся такими же серыми и скучными.
— Ты это к чему? — она нахмурилась.
— Просто. Заметил. Идем, посмотрим, что тут еще есть.
— Я тебе и так расскажу, что тут есть, — улыбнулась она.
— Не сомневаюсь. Но ты же теперь директор — нужно провести переучет ценностей. Семейных или музейных — неважно, — он улыбнулся.
Ольга стянула шарф и сунула его Жану.
— Ты прав. Спасибо.
Она пригладила растрепавшиеся светлые волосы и вышла из комнаты. На ходу сворачивая ее шарф, Жан двинулся следом.
— Смотри, там пропала половина книг, а вообще по дому везде не хватает чего-нибудь. Здесь, — она ткнула рукой в светлое пятно на стене коридора, — был светильник в форме оленя. Представляешь? — она обернулась к Жану с улыбкой. — Такой, с рогами. Рога тут везде — дед был хорошим охотником. Шкуры, наверно, все растащили…
— Наверняка, если пройти по соседнему селу, то мы сможем найти минимум половину потерь, — убежденно сказал Жан.
— Которые окажутся порваны, разбиты, испачканы. Видел там пол в осколках?
— Да тут на каждом шагу что-нибудь хрустит.
— Нет-нет, там вообще усыпано — смотреть жутко. Идем, покажу.
Ольга с неожиданным энтузиазмом схватила его за руку и уверенно потащила куда-то через лабиринт комнат. Жан несколько раз споткнулся, ударился о два дверных косяка и задел головой что-то, свисающее с потолка. Наконец, они добрались до какой-то комнаты, войдя в которую Жан немедленно снова ощутил под ногами хруст стекла.
— Des barbares!
— Это столовая, — сказала Ольга. — Стол не вынесли: он не пройдет ни в дверь, ни в окно. Остальное — всё! Подчистую! — она раскинула руки, указывая на полупустую комнату, и рассмеялась.
Стол и правда одиноко стоял по середине, а рядом — у разломанного буфета и дальше, у порога, — пол был усыпан белыми осколками. Жан осторожно отступил в сторону и попытался отряхнуть впившиеся в подошву острые черепки.
— Оль, ты испортишь туфли, — беспокойно заметил он.
Она будто нарочно ступала по битой посуде, трагически хрупающей под ее ногами.
— Ну и что? — ее смех надломился, и голос прозвучал высоко. — Какая уже к черту разница? — она наклонилась и сняла туфли. — К черту вообще все! — и отбросила их через плечо, чудом не попав в Жана.
— Оля!
Он недолго смотрел, как она ступает босиком по осколкам.
— Черт тебя дери, Оля! — Жан решительно шагнул, подхватил ее на руки и усадил на стол. Ее смех перешел в короткие всхлипы. Она сидела, свесив ноги, и обеими руками зажимала себе рот, чтобы не разрыдаться. «А вот от слез твои глаза всегда голубые-голубые,» — подумал Жан. — Сейчас, подожди, — он бегом бросился в соседнюю комнату, затащил уцелевший стул и уселся напротив Ольги. — Давай, а то так и будешь потом ходить со стеклом в пятках.
Она послушно протянула ему одну ногу с быстро зарастающими порезами. Невнятно ворча по-французски, Жан вытащил из кармана пинцет и по-врачебному привычно принялся вынимать стекло.
— Извини, — тихо проговорила Ольга.
— Всё хорошо.
— Я как-то… разволновалась.
— Я заметил. Давай вторую.
— Я… просто этот дом… Нет, даже не дом. Я тут поняла, что этот сервиз предназначался мне в приданое. Я не помню, почему я его не увезла. Просто не помню. Это наследство от прапрабабки… Старый-старый, из самых первых, — Ольга на секунду задумалась, вспоминая, — «порцелиновой мануфактуры». Всю жизнь тут стоял, сколько помню. Я его никогда не любила — страшный, несовременный… Кому он нужен… Оказалось — ни-ко-му… Никому. Вот и…
Жан сидел и слушал. Он давно закончил и теперь просто успокаивающе гладил ее по ступням.
Ольга шмыгнула носом.
— Хорошо, хоть без чулок по этой жаре. Жалко было бы чулки, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Жана. — Подай мне мои туфли.
Жан огляделся. Туфли валялись на другом конце комнаты.
— Я принесу. Только, умоляю, посиди минуту спокойно.
Ольга кивнула и осталась болтать ногами, сидя на краю стола.
— А у тебя в карманах всегда половина докторского чемоданчика? — вдруг насмешливо спросила она.
— С тобой я скоро половину больницы таскать с собой буду, — Жан надел на нее туфли и протянул руку.
— Я, честно говоря, даже не знаю, что теперь с этим со всем делать, — жалобно проговорила Ольга, на этот раз аккуратно ступая меж битого фарфора. — Выбрасывать так жалко…
— Ну, соберем осколки, положим в ящик на чердаке, — предложил Жан. — Пусть лежат — места много не займут. А там придумаешь, что куда их деть. О, смотри! — Он осторожно приоткрыл еле держащуюся дверцу и извлек из глубины буфета белый кувшин с все еще ярким узором. — Красота! Это из того сервиза?
— Да… кажется… — Ольга потянулась к найденному сокровищу, а Жан довольно разулыбался: кажется, убей он сейчас дракона, ее глаза не светились бы таким счастьем. — Ой, — Ольга развернула кувшин и показала Жану на большой треугольный скол у самого носика.
— Ерунда, — воодушевленный Жан отнял у нее посудину и водрузил ее на крышу буфета. — Если так развернуть, то и не видно.
— Чуть вправо поверни. Нет, влево. И глубже туда поставь.
Жан послушно выставлял кувшин, пока Ольга, обходя их с разных сторон, выбирала, как лучше — как менее заметен скол.
— Отлично вот теперь. Только буфет все равно придется выбросить.
— Зачем сразу выбросить? Починю я тебе этот буфет.
Ольга посмотрела на него и рассмеялась. Конечно, не починит — но ведь готов. Починить ей буфет.
— Идем дальше? — позвал Жан. — У нас еще второй этаж.
— И мезонин. Он небольшой, просто чердак с громким именем.
— Ну и чердак. Как скажете, госпожа графиня.
Жан шел следом за Ольгой по запутанным комнатам и коридорам, про себя отмечая, что и где нужно будет сделать.
— Нам все-таки придется кого-нибудь нанять, — сказал он, увидев в очередной комнате полусодранный кусок обоев..
— Или хорошо попросить, — беззаботно ответила Ольга. Она изрядно повеселела и успокоилась. Похоже, остальная часть дома уже не вызывала у нее таких сильных воспоминаний и эмоций.
— Если мы будем этим злоупотреблять, это вызовет подозрения.
— Какой ты зануда, Жан, — поморщилась она.
— Кто-то же должен быть осторожен. Ух ты, а пианино не вынесли, ты посмотри!
— Со второго этажа? Кому оно нужно?
— Мне, например, — Жан подтащил к пыльному инструменту стул, уселся и откинул гулко ударившую крышку.
— О, не сравнивай себя и простых людей. Жан.
— Что? — он провел по клавишам, смахивая с них невидимую пыль.
— Ты же не собираешься сейчас музицировать?
— Почему нет? Может, мы еще откроем что-то вроде салона, — Жан задумчиво нажал несколько клавиш. Ольга, недовольно сложив руки на груди, встала у двери.
— Вряд ли это кому-то будет интересно. Перестань, Жан. Отвратительно звучит.
— О да, — он продолжил играть какую-то простую мелодию, прислушиваясь к звукам клавиш. — Расстроено, почти как ты.
— Оно всегда было таким, — раздраженно сказала Ольга. — Настраивай — не настраивай, а через неделю опять хрипит и скрипит на все лады.
— Не может же оно быть проклятым, — шутливо заметил Жан. — Значит, какой-то брак — что-то не так внутри. Привезем мастера, всё исправим… Постой. А ты-то откуда все это знаешь? — он обернулся к ней, резко оборвав мелодию.
— Да я все детство тут провела. Ненавижу и эту комнату, и эти клавиши, и эти звуки…
— Ах вот почему я никогда не слышал, как ты играешь! — он, смеясь, вернулся к пианино.
— Это не смешно, Жан. Ну перестань.
— Нет, ну я-то могу играть спокойно — мне никто не портил детство гаммами… — он продолжал то ли импровизировать, то ли пытаться сыграть что-то давно забытое.
— Жан!
— А вот эта клавиша так дико фальшивит… Послушай!
— Ты еще залезь, посмотри, что там со струнами.
— Не полезу — оно ведь не живое, я в его организме не разбираюсь. — он закрыл тяжелую крышку. — Ну все, все. Идем, что там у нас дальше? Там снаружи был кованый балкон — как на него пройти?
Ольга развернулась и молча вышла из комнаты. Жан поспешил следом.
Дверь на балкон была распахнута — то ли приветственно, то ли безалаберно. Одна из занавесок сбоку — оборвана, другая — снята. Ольга стояла у чугунной решетки, обхватив себя руками, и смотрела куда-то вдаль.
Жан прошел от одного конца балкона к другому.
— Тут только убрать, — деловито сказал он. — Вымести мусор, покрасить решетки — будет наверняка красиво. Можно поставить какую-никакую мебель.
— Здесь и так хорошо, — печально ответила Ольга.
— Безусловно. Но пока только для тебя.
Он хотел сказать что-то еще, но остановился. Она не оборачивалась и не отвечала. Жан подошел ближе и осторожно обнял Ольгу за плечи. Долго вглядывался в линию горизонта, рассматривал открывшийся вид и окрестности.
— А что там? — спросил он, ткнув рукой в случайную сторону.
— Там речка, — едва разлепив губы, ответила она.
— М, — кивнул Жан.
— Деревенские дети всегда на ней купаются. Там удобно и хорошо. Чисто. Безветренно. Так хорошо.
— Они и сейчас там. Слышишь?
Они прислушались к доносившимся издалека звукам. Оба слышали куда больше, чем положено простым людям, но уже привыкли и почти не обращали внимания на слишком шумное окружение.
— Я бы тоже не отказалась оказаться сейчас там, — мечтательно сказала Ольга. — На берегу, у воды…
— Зачем? — не понял Жан.
— Примерно за тем же, зачем и эти дети, — рассмеялась она.
— М, купаться с крестьянскими мальчишками? С ума сошла?
Ольга почувствовала, как он насупился за ее спиной.
— Ой, Жан, прекрати. Не те времена, — она говорила это очень часто последние лет двадцать.
— Какие б не были, — теперь раздраженным был Жан. — Я бы не хотел, чтобы какие-то adolescents effrontés рассматривали мою жену.
— И без того рассматривать будут, — усмехнулась она. — И потом, как будто они увидели бы что-то плохое.
— Вот именно! — окончательно рассердился Жан.
Ольга замолчала, ища ответ, но смогла лишь прыснуть со смеху. Жан, только что искренно ворчавший и возмущавшийся, вторил ей. Они стояли на старом обшарпанном балконе возле облупившегося парапета и неудержимо, безостановочно хохотали. Их грело заходящее солнце, едва заметно трепал волосы теплый ветер. Ольга закрыла глаза, замерла, стараясь плотнее вжаться в объятия Жана. Ей казалось — она хотела — чтобы этот миг был бесконечным, как вся их нынешняя жизнь.
— А там что? — прервал ее мечты Жан.
— Где?
— Там.
— Ах, там. Церковь. Обычная церковь.
Ольгин голос погрустнел.
— Старая, — заметил Жан очевидное.
— Ну да, конечно, старая.
— Я не о том.
— Я поняла.
Они замолчали.
— Давай туда сходим? — тихо попросила Ольга.
— В церковь?
— Ну да. Там когда-то был очень хороший, добрый священник…
— Оль, ну когда это было… Ты вот когда тут была сама в последний раз? Лет сорок, пятьдесят назад?..
— Тридцать два года назад. Незадолго перед тем, как… — она не договорила: оба прекрасно знали, о чем речь.
— Ну тоже приличный срок.
Они снова замолчали. Ольга широко раскрытыми глазами смотрела на маковки, торчащие за деревьями, и только сейчас действительно осознавала: как давно это было… Жан, наклонившись, спрятал нос в ее волосах и уже сожалел о своих резких словах.
— Ты хорошо знала этого священника? — спросил он.
— Да, знала… Как может ребенок, девушка знать местного священника…
— Как его звали?
— Отец Пет… — Ольга осеклась. — Павел.
— Я не помню, чтобы ты была… религиозна?.. — Жан будто не заметил ее оговорки.
— А это не религиозность, — Ольга посерьезнела. — Знаешь, это вообще не имеет отношения к вере или церкви. Это… что-то другое. — Она остановилась, подбирая слова. — Что-то большее. Что-то, что сильнее любой религии. Глубже. Знаешь, можно вообще не верить в бога, но ходить в церковь и любить эту самую церковь — вот эту, конкретную, за парком, у реки. Эта церковь — часть того мира. Моего мира. — Ольга снова замолчала, кусая губы. Нужное слово не шло на ум.
— Родное, — вдруг произнес Жан.
— Да, — Ольга выдохнула с облегчением. — Родное. Оно все здесь для меня — родное. За него и… — она не договорила.
Солнце уже почти зашло. Ольга осторожно разомкнула руки Жана, все это время обнимавшего ее.
— Пойдем уже закончим, — сказала она, — а то совсем стемнеет.
Даже в неярком вечернем свете он заметил, как покраснели ее веки.
— Идем.
Они поднялись в широкую единственную комнату мезонина.
— Крышу можно будет как-то сделать красиво, — заметил Жан, глядя вверх, на прохудившиеся доски. — Можно даже застеклить.
— Ну, только если мы найдем здесь хорошего стекольщика, стекло… — Ольга тоже запрокинула голову, глядя на потолок. — В конце концов, средства, — и она снова вернулась к земным делам — к крепкому полу и старой мебели.
— Договоримся — выделят уж нам какой-никакой бюджет.
— Тогда ты и пойдешь договариваться — я-то и слов таких не знаю, как их правильно вставить в речь…
— Разберешься. Ты же директор, — ехидно заметил Жан.
— О боже, — Ольга закатила глаза. Похоже, он нашел новый предмет для шуток — и ей это не нравилось.
— Здесь раньше что было? — спросил Жан.
— Да ничего. Хранили всякое старье, которое жалко выбросить.
— Значит, найдем применение. Можно вот этот шкаф, кстати, вынести: он цел, он вполне пригодится вместо разбитых внизу… Оль, а что ты там делаешь?
Ольга ушла в дальний угол и теперь опустилась на колени возле темной неясной груды какой-то материи.
— Жан, — позвала она.
— Что? — он подошел, обеспокоенно наклонился и положил руку на ее плечо.
— А вдруг… вдруг все мое везение — вот в этом куске ткани? Не может же так везти, правда? — прошептала она, обернувшись через плечо и глядя ему в глаза.
— Нет, свое человеческое везение ты уже потратила, — ровно сказал Жан, — а вот у вампиров его просто море. Иначе мы не были бы бессмертны. Давай, показывай, что там ты нашла.
Ольга торопливо принялась перебирать складки. Пальцы плохо слушались, она негромко ругалась по-французски. Попробовала разорвать — не вышло.
— Дай сюда, — Жан протянул руку. — Где? Тут?
— Да.
Жан выпустил клыки, резко рванул ими крепкую ткань и отдал ее обратно Ольге.
— Ну, что там?
Она сунула руку куда-то внутрь образовавшейся прорехи.
— Это штора, — пояснила она, не вынимая руки. — Она вся прошита-перепрошита. Тут во столько раз всё сложено — не разберешь, как сшито вообще. Иногда мать тут прятала кое-какие ценности. На всякий случай. Я даже не знаю, чем ей не угодили сейфы или что там еще можно использовать. — Ольга наконец вытянула из ткани то, что так усердно и нетерпеливо искала.
— Ну открывай же.
Ольга сжимала в ладонях небольшой туго набитый бархатный мешочек. Она на удивление легко развязала тесемки, отодвинула сбившуюся штору и высыпала себе на колени найденное.
— Mon Dieu! — прошептал Жан. — Чистейший клад!
— Сокровище, — сквозь улыбку проговорила Ольга. Из горсти драгоценностей она вытащила первый попавшийся перстень и надела его на палец. — Красиво?
— Прекрасно! — даже не слукавил Жан.
— Только это не пойдет на музей, — быстро проговорила Ольга. — Это — мое.
— Кто же у тебя отнимет твое сокровище, Оленька…
***
Старый пыльный фиат разгонял мрак ночи светом фар. С тарахтением, подпрыгивая на колдобинах, автомобиль проехал через парк, кусок леса и затормозил на берегу реки — тихом и темном в этот поздний час. Мотор замолчал, фары потухли — река и фиат на берегу освещала только полная луна. С обеих сторон машины распахнулись двери. Жан и Ольга выбрались наружу, вдыхая прохладный воздух.
— О боже, как хорошо! — Ольга стянула шарф и бросила его на сиденье. — Ну, а ты не хотел меня сюда пускать!
— Так днем же, — Жан стоял, осматриваясь: луна освещала заросли на берегу, блестящую воду, спускающиеся к воде ветви ивы. — Сейчас — делай что хочешь.
— Что хочу? А давай тогда, что ли, машину помоем, а?
— Что? — Жан резко обернулся к ней. — Ты серьезно?..
— Грязная, как черт из дорожного ада, — она говорила самым серьезным тоном. — У меня же есть там какие-то тряпки… И ведро даже было…
— Если это так необходимо, то ты можешь просто заехать на ней в воду, — предложил Жан и принялся расстегивать жилет с рубашкой.
— Так заглохнет. Сломается. Утонет.
— Вот и отлично — заживем без этой всей бензиновой вони и постоянного грохота.
— Жан!
— Оль, давай я просто признаю, что ты была права насчет речки. Тут — прекрасно! И всё, и про остальное забудем, идет?
— Нет, не идет. Жан! Стой!
Вместо того, чтобы продолжать с ней спорить, Жан, окончательно разоблачившись, вошел в воду и нырнул.
Ольга, насупившись, недолго смотрела, как он рассекает теплые речные воды.
— Черт с тобой, — пробормотала она. — Мы же за этим сюда и приехали, разве нет? Что бы не говорили и не… — она сбросила увязающие в песке туфли, стянула платье и белье и последовала за Жаном.
— Сразу бы так, — проворчал он, выныриваю возле нее.
— Ты похож на мартовского кота, — Ольга убрала с его лба прилипшие волосы.
— Я был похож на него, когда был с усами!
— Сбрив усы, сути своей ты не поменял.
— С этим трудно поспорить.
Через несколько часов небо начало светлеть. Ольга сидела у самой кромки воды на поваленном дереве, одетая в одну Жанову рубашку, и рассеянно жевала травинку. За ее спиной что-то плюхнуло, а затем песок зашуршал под чьими-то шагами.
— Где был? — спросила она не оборачиваясь.
— Да так, поплавал вокруг, — ответил ей Жан. — Тут невероятно хорошо.
Ольга довольно улыбнулась.
Жан сел на ствол возле нее.
— Это тебе.
— Что это? — Ольга чуть отстранилась, чтобы разглядеть, что он протягивает. — Ого! Это же… А как ты туда доплыл?! Это бог весть где, далеко, как… Ох, Жан…
На ее ладонях лежал крупный белый цветок кувшинки. Ольга спрятала нос в нежных лепестках и подняла глаза на Жана.
— Она не простоит и дня, — приглушенно пробормотала она. — Пахнет цветущим болотом.
— Пусть и не простоит. Тебе же все равно нравится.
Вместо ответа Ольга, зажмурившись, глубоко вдохнула сладковато-сырой запах.
— Оля, а это кто? — настороженно спросил Жан, только заметив, что они не одни: возле фиата лазили два тощих пацана.
— Ах это, — она с неохотой оторвалась от цветка. — Это… наш завтрак.
— Нет, это я понимаю. Откуда они взялись и что они делают сейчас?
— Местные мальчишки пришли порыбачить. Я оставила двух, третьего выгнала. Сейчас они закончат мыть машину, а потом мы позавтракаем.
— Это эксплуатация… рабочего класса, — последние слова Жан произнес невнятно, сквозь непроизвольно вылезшие клыки: он сам не заметил, как проголодался.
— Труд, Жан, облагораживает, — наставительно сказала Ольга. — Тем более — труд на благо общества. И потом, я думаю, нам стоит пустить слух про злых русалок в этой запруде.
— Про гневливого водяного тогда не забудь, будь добра.
— Ревнивого, ты хочешь сказать, — и Ольга, смешливо фыркнув, снова спрятала нос в лепестках.
***
Примерно 15 лет спустя.
За городом грохотала канонада. Жан Иванович, встрепанный, небритый, в рваном халате, вторые сутки носился по больнице, где заканчивалась эвакуация. Неожиданно он резко затормозил посередине коридора и обернулся, заглянул в полуоткрытую дверь опустевшего кабинета.
— Оля?..
Они не виделись почти три года: ровно с того дня, когда Жан бросил в саквояж свои вещи и ушел из ее квартиры. Сейчас он бы и сам с трудом смог бы пересказать, как это произошло. Не помнил — слишком это было путано и чересчур далеко зашло.
Жан осторожно прикрыл за собой дверь. Ольга сидела боком на едва живом стуле, странно и неловко прислонясь к его спинке, как будто без этой поддержки упала бы в обморок. В голове Жана мелькнули городские события последних дней: она должна была уехать из города еще неделю назад, со своим театром.
— Оля, что ты тут делаешь? Оль?
Она молча повернула к нему голову. Жан сглотнул: такой измученной, бледной и неопрятной он ее еще не видел. Даже во время той, другой войны, даже между набегами на город то красных, то белых, то неопределившихся банд — она всегда была одета, причесана и ухожена как фарфоровая кукла. Высокомерна. Прекрасна. Почти величественна.
На стуле перед ним сидела, сжавшись, усталая, вымотанная Ольга, с перепачканными сажей щеками, в оборванном платье. Жан с ужасом заметил, что у нее дрожат губы.
– Хорошо, что ты еще здесь, — едва слышно проговорила она. — У тебя есть кровь?..
— Да, сейчас, — он выбежал не дольше чем на полминуты — ему показалось, что кровь он искал не меньше часа, и, когда вернулся, уже не ждал увидеть Ольгу на месте. — Держи, вот. Это немного.
Она протянула руку за стаканом и жадно припала к густой красной жидкости. Выглотав половину, оскалилась и выпрямилась.
— Как же мерзко, — выговорила она, как выплюнула, — что кровь алкоголиков никак на нас не действует. Только противно пить. Где ты ее взял, а?
— Сейчас у всех такая, — сухо ответил Жан, не жаждавший пересказывать, где добыл эти несчастные двести пятьдесят грамм.
— Только не у нас. Напиться бы, — она прикрыла глаза.
— Что у тебя с рукой?
— С… рукой?.. Ах, это. Ерунда, — она сделала еще один большой глоток. — Уже почти приросла, — она наконец отстранилась от спинки стула и ощупала свою руку: целую, и лишь разорванный рукав говорил о залеченном ранении.
— Что?! Оля, тебя неделю уже не должно быть здесь! Что ты забыла в Смоленске?! Какого черта тут делаешь?! Где ты…
— …шляешься?.. Я домой ездила, — сказала она ровным, спокойным голосом и допила кровь. — Спасибо, Жан, — протянула ему стакан.
— Оля, я сажусь в поезд через час. Ты отправишься со мной.
— Я почти ничего не успела забрать. Там всё так и осталось, — не слушая его, произнесла Ольга. — Так и осталось… лежать на полу. Что в карманах было — то и мое, — она коротко, горько рассмеялась.
— Оля, — Жан присел возле нее, — что и где осталось?
— Дома. Всё. И ничего, ничего не осталось, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. До Жана с трудом дошло, что она называет домом тот самый музей — да, для нее он был и останется домом. Хотя, похоже, уже не останется.
— Это… — он отвел взгляд. В голове вертелись какие-то сухие утешающие фразы, но всё было не то.
— Жан, а помнишь…
— Что?
— Ты тогда так хорошо сказал: «родное». Помнишь?..
— Да, — он помнил, как неожиданно пришло на ум это русское слово. И как Ольга уцепилась за него, а он — обрадовался, что сказал что-то так удачно на ее языке.
— Так вот, — она опустила голову и облизнула губы, — теперь у меня не осталось ничего родного. Ничего. Только я сама здесь остаюсь. Одна я.
Она встала и шагнула к двери, а потом задержалась у самого порога.
— А еще помнишь, — она улыбнулась, — помнишь ту картину?
Жан вопросительно наклонил голову на бок: этого он не помнил. Ольга будто не заметила этого.
— Я вспомнила, где она. Это я, понимаешь, это я сняла ее тогда. До ремонта еще. И увезла с собой. И долго таскала с собой. И даже… даже тогда к вам переехала с ней. К деду. Она так и осталась у него, у деда Славы. Стоит, наверно, где-то за шкафом, или он повесил вдруг куда: ему вообще должны были нравиться те белые цветы…
— Оль, дома деда больше нет.
— Да?..
Выражение ее лица почти не изменилось, она лишь едва заметно на секунду сжала челюсти.
— Вчера…
— Вот видишь. И правда — ничего родного не осталось.
— Жан Иваныч! — кто-то распахнул дверь. — Вот вы где! Жан Иваныч, у нас не получается!
— Я бегу, минуту! Идите, идите, я сейчас! Оль… Оля?!
Он не заметил, как она выскочила из кабинета. Только увидел ее силуэт на другом конце коридора.
«Diable! Нельзя, нельзя отсюда уезжать! И надо завести запасы крови, а то эта сумасшедшая женщина еще натворит чего от голода или, не дай Бог, найдет способ умереть… Ничего родного, говоришь, Оленька? Главное — что не “никого”»...