Chapter Text
История эта началась давным-давно, в стране, которая могла бы быть где-то в Европе, но в целом ей это было не обязательно — в городе, начинающемся на любую букву, какую пожелаете. А по времени? Ну, знаете ли, Средневековье — понятие растяжимое, поэтому можно сказать, что наши герои жили где-то в XV-XVI веках (хотя старый король обладал замашками монарха-абсолютиста, но кто ж его в этом будет винить?).
Так вот.
В город они приехали к закату. Балу с усталым фырканьем бросил вожжи, спрыгнул в грязь, не жалея старых сапог.
— Миха, вылезай! — заорал он, стукнув кулаком по боку старой телеги.
Вместо Михи голову поднял Саня, отряхнулся от сена и хрипло откашлялся.
— Чё, приехали уже? — спросил он, озираясь по сторонам.
А посмотреть было совершенно не на что: они подъехали к старой, видавшей виды таверне на окраине. Вокруг — слякоть проезжей дороги, нечистоты, редкие бродячие собаки и неприятного вида прохожие. Музыканты были людьми, привыкшими к таким местам, хоть в душе Балу и поднимался каждый раз какой-то смутный протест: они были птицами вольными, да всё равно зависели от капризной публики и её прихотей. То выступай на ярмарке, то не выступай, то к герцогу поезжай, то передумал подлюга-герцог. Миха вот такой жизни, кажется, и желал — ему в радость было спать в соломе, жить без крыши над головой, петь для кого угодно и где угодно, будь то герцог или тощая кухарка. Шура этого до конца понять не мог, но за другом шёл, зная, что Миху покинет, только если тому отрежут башку.
Он вылез из раздумий, снял с их тощего ослика упряжку, привязал покуда его к врытому в землю столбу. Осёл грустно зашевелил ушами, но особо не сопротивлялся.
— Жрать хочет, бедняга, — хмыкнул Балу, почесав затылок, — а кто не хочет, скажи мне, друг?
Саня, отряхиваясь, вылез из телеги, деловито держа подмышкой чехол с музыкальным инструментом. Они с Балу переглянулись, сунули носы в разворошённое сено и узрели Миху — спал, поганец, раскинув руки и ноги в разные стороны, и аж посвистывал от удовольствия.
— Ну он не дурак дрыхнуть, — с любовью протянул Шура.
— Это ты дурак, — сказал за его спиной Саня.
Он запрокинул голову, прочёл по слогам витиеватые буквы на дощечке:
— Та-вер-на «Ста-рый лес-ни…»
— …«Старый лесничий и единорог», Саня, не умеешь, так не берись, — хмыкнул Балу, тесня его плечом.
— Нихера ж себе название длинное, — присвистнул Саня, — надеюсь, жратвы там так же много, как тут букв.
Балу, ослик и даже спящий Миха, кажется, были с ним солидарны.
Парни зашли в таверну, огляделись по сторонам: всё как обычно, конечно. Пара пьяных крестьян, один мужик с мечом, за стойкой — красивая молодая женщина в ярком платке. Свечи горят, тепло, едой пахнет. Шура потянул носом воздух, замычал от удовольствия и навострился строить трактирщице глазки да выпрашивать койку помягче. Саня сел за стол и стал глазеть на всё вокруг. Город, в который они приехали, был не абы какой, а, можно сказать, крупнейший торговый перевал в королевстве. Сюда по реке шли корабли, гружённые товарами с соседних земель, а из-за моря приставали в гавань диковинные заморские суда. Торговали всем: от специй до ковров, от лошадей до книг, золота и оружия. Музыканты наши, кажется, ещё ни разу не бывали в таком огромном городе, а ведь даже в столицу успели как-то заглянуть. Посреди города здесь текла широкая река, через которую тянулись во все стороны причудливые, усыпанные домами мосты — на самом большом расположились ювелиры, заняв гильдией весь мост, а на другом жили ремесленники, торгующие кожей. Музыканты въехали в город через южные ворота, попав сразу в царство трущоб, постоялых дворов и борделей, поэтому им только предстояло восхититься городом во всей его красе (или ужаснуться ему же). А пока Саня только и мог, что смотреть в мутное, тёмное окно и гадать, что их здесь ожидает завтра. Может быть, долгожданная слава? Деньги? Королевская благосклонность? Виселица? Саня криво улыбнулся и махнул рукой. Вот брюхо набить — мечта куда реальнее.
***
Миша проснулся, уставился в тёмное небо, густо усыпанное звёздами — какая ж ночью всё-таки благодать. Потянулся всем телом, крякнул, похрустел костями. Глянул влево, узрел их печального ослика, подмигнул ему, глянул вправо, увидел пьяницу, провалившегося к стене дома. В животе у Миши просительно заурчало. Шуры и Сани нету, значит, они уже внутри, в таверне, получается?
Миха спрыгнул с телеги, прихватил с собой лютню и потащился к двери, да так и замер на месте. По улице вдруг пробежало несколько человек, все что-то вопили, размахивая руками; окна пооткрывались, ставни захлопали, как чьи-то исполинские крылья — улица осветилась огнями, вся разом ожила. За Мишиной спиной отворилась дверь, и люд из таверны тоже повалил на улицу. Люди кричали «Король! Едет король!» и махали факелами и шапками. Миха уставился вдаль на тёмную улицу, по которой должен был проехать приближающийся кортеж — ему страсть как хотелось глянуть на короля, он с детства мечтал. Настоящий, всамделишный король! Хотя они в королевстве менялись быстро, дай бог запомнить, как кого зовут. Этот вот был, кажется, братом предыдущего — а тот преставился от загадочной болезни навроде коварного отравления. Короли мёрли как мухи — то простуда, то гниющая хворь, то с лошади упадёт. Миха больше всего на свете не желал бы быть королевским музыкантом и сидеть на богатейских харчах, но вот так, хоть одним глазком посмотреть на короля, пока не помер снова, было интересно. Шура подбежал сзади, закинул Михе руку на плечо и жарко задышал в ухо.
— Чё ты? — шепотом спросил Миха.
— Да я договаривался в таверне, — облизнулся Балу и утёр рукой рот, — койки нам шикарные дадут.
Миха зафыркал, толкнул его в плечо, смеясь и издавая крайне осуждающие звуки. Какая-то старушка рядом недовольно покосилась на них:
— Молодые люди, как не стыдно! Едет король! Поучитесь смирению.
Шура ей только подмигнул.
Вскоре по грязи захлюпали копыта, издалека понёсся гул, и зарево от факелов усилилось. По улице проскакали королевские стражники в полном сверкающем облачении, гремя доспехами. Их начальник обернулся, придерживая лошадь за уздцы, и махнул кому-то рукой, вроде давая разрешение. Ну и лось, подумал Миха, рассматривая крупную фигуру. Ох уж эти военные, не любил он их, кажется, всей своей трубадурской душонкой.
— Смотри какой, — плотоядно сказал над его ухом Шура, и Миша аж покраснел.
Королевский кортеж въехал на улицу буквально через полминуты — большая золочёная карета, восемь лошадей в упряжке. Грязь из-под колёс так и брызнула на зевак. Миха с Шурой из вредности пролезли вперёд и стояли прям в первом ряду: их окатило по полной. За каретой едва поспевала одинокая вороная, на которой восседало воистину прекрасное, неземное существо: Миха успел только увидать пышные красные юбки, изящную ногу в сапожке, мудрёно уложенные светлые волосы — и поймал взглядом хитро вздёрнутую бровь. Шура за его спиной присвистнул. Прекрасная наездница пришпорила коня, догнала карету, свесилась вниз к окошку и что-то крикнула. Из-за занавески показалась тонкая рука в белой перчатке — блеснули монеты, взвились в воздух и упали под ноги толпе. Наездница обернулась, посмотрела прямо на Миху и зашлась в лихой улыбке.
— Отмойте с себя грязь, добрые люди, завтра будет большой праздник! — крикнула она высоким, звонким голосом.
Миха, как заворожённый, упал на колени и стал рыться пальцами в грязи, разыскивая монету. Пока он копался, кортежа и след простыл — улица снова погрузилась в темноту, люди медленно расходились по домам. Шура остался стоять рядом с Мишей, но монет не искал, не в его натуре это было.
— Чё, Гаврила, влюбился? — улыбнулся он. — Ангел ты мой помойный. Пошли, сполоснёмся.
Миха нащупал пальцами монету, сжал в ладони и медленно поднялся на ноги. Ему было плевать на деньги, но… это ж она, она попросила золотых кинуть. Кто это вообще?
— Шур, а кто это был? — спросил Миша, когда они уже зашли в таверну и поднимались наверх в комнату по узкой скрипучей лестнице.
— Да откуда я знаю, — ответил Балу, пожимая плечами.
— А кто это был? На коне, — спросил Миха у трактирщицы, когда та занесла им лохань тёплой воды.
Женщина уставилась на него в недоумении, не в силах постичь вопрос.
— Кто? — переспросила она, стрельнув в Шуру глазами.
Миша махнул рукой.
— А кто там вот на улице, на коне был? — спросил Миха у помятого мужика, приканчивавшего третью кружку пива.
Они с Шурой, помытые и сытые, сидели на лавке и смотрели, как тоже вымытый и сытый Сашка задумчиво бренчит на лютне. Времени было — ух, первый час ночи, но Мише не спалось, а Балу был слишком пьян, пускал слюни, привалившись к дружескому плечу.
— На коне? — спросил мужик, а потом как-то странно захохотал. — Да принцесса была, наша, здешняя. Та ещё… штучка.
Миша захлопал глазами, приоткрыл рот. Принцесса! Так он и знал. Никаких ему принцесс, конечно, не видать. Вот стал бы королевским музыкантом, там хоть поговорить с ней можно… Хотя куда там.
— Ч-чё, Гаврила, уже меч-чту свою предавать решл? — пьяно спросил Шура. — Вольные ппоездки, муз-зыка.
Миха вздохнул, достал из кармана монету, покрутил её в пальцах, всмотрелся в королевский профиль — нос какой-то курносый, зато подбородок ничего так. Принцесса небось вся в отца, такой же нос… небесной красоты.
— Ничё не предавать, — заворчал Миша, — но королю мы споём, понял? И она увидит.
Пьяный мужик захохотал сильнее, аж слюнями их забрызгал. Миша пнул его в плечо, нахмурился, замычал под нос какую-то песню. Его бурное воображение уже вовсю заработало, стало оборачивать образ принцессы в разные шелка фантазии. Мишка редко влюблялся, но если случалось, то надолго — такое, пожалуй, всего раз и было. Девчонка была в их деревне, Даша, красивая, белобрысая, играла вместе с ним и Саньками с ними с самого детства, почти что боевая подруга; они с Мишей впервые попробовали целоваться, что-то там друг у друга трогать, и Миша решил, что любит её больше жизни. Так и прожил лет до девятнадцати, пока Даша замуж не выскочила в соседнюю деревню за какого-то кузнеца. Шура, когда узнал, сначала посмеялся, а потом глянул в Мишины грустные, отчаянные глаза и принялся утешать, как умел, всё говорил «ну ты, Гаврила, даёшь». Чего Миша «даёт», он не понимал, но к девкам привязываться зарёкся раз и навсегда. Тем более, что…
— Мих, Мишка, спать н-надо, — удивительно рационально пролепетал Шура, вырывая Мишу из дум.
Саня отложил лютню, подошёл к ним и вопросительно кивнул на Балу: дотащить, мол? Миша угукнул, они подхватили друга под руки и поволокли наверх. Трактирщица нежно смотрела им вслед, начищая пивную кружку грязной тряпкой.
В комнате было темно, пахло хлебом и мылом. Миха свалил Шуру на кровать побольше, сам пристроился рядом, вытянулся на спине, заложил руки за голову. Мечтательно вздохнул. На потолке проступило лицо принцессы, хоть Миха его едва увидал: широко распахнутые глаза, пухлые, мягко изогнутые губы, длинные волосы, собранные в причудливые хвосты. Саня довольно засопел с соседней кровати. Шура пихнул Мишу локтём, повернулся к нему лицом, потянул к себе за плечо.
— Опть о ней д-думаешь? — жарким шёпотом спросил он.
— Ага, — кивнул Миха, улыбаясь, — думаю, какие глаза у неё.
— Романтик т-ыы, чёрт т-бя возьми, — беззлобно похвалил Шура заплетающимся языком, — а -акие губы, тож думае-ешь?
— Да, — смущённо ответил Миха, краснея в темноте.
— Лучше мо-оих?
— Шур, бля, — заворчал Миша, притираясь к нему, — ты ж знаешь, мы…
— Знаю, зна-, родн-й, мы с тобой вс-сегда, — туманно улыбнулся Шура, потянулся вперёд и мягко поцеловал.
Миша приоткрыл рот, довольно засопел, привычно прижимаясь к Шуре всем телом. Была у них… такая забава, так сказать, с самого детства. Миша для Шуры был как родной брат, но иногда и больше — вот, например, если девчонок Миха боялся и сторонился, то с Шурой ничего не стеснялся. Они не были, ну, так сказать, вместе, не ревновали друг друга к трактирщицам да всяким конюхам (да, Шур?), но всегда были готовы по-дружески друг другу помочь. Миша, конечно, любил Шуру, но то чувство, что он испытал к принцессе, было иным — томительным, странным, ищущим каким-то. Это было что-то большее.
— Думай, что я это о-она, разр-шаю, — улыбнулся Шура ему в губы, подлец, даже запинаться почти перестал, — чё бы ты хотел, чтоб она сде-елала?
— Я… бля, Шур, это не про то, я чистого чего-то, — завозился Миша, хмурясь, но ластясь под руками, — она как сон!
— Тогда двай спа-ать, — хмыкнул Балу, легко поглаживая Мишу по спине. — Такой ты… слов нет.
Миша вздохнул ему в рот, прижался, устроил руку на шее и принялся лениво перебирать длинные Шурины волосы. Он вылизывал его рот, мягко прихватывал губы зубами, пока не поймал на своём лице ровное тихое дыхание. Шура спал.
— Чё, сегодня не будете ебаться? — сонно спросил Саня с соседней кровати.
— Не-а, — лениво ответил Миша шёпотом.
— Ну тогда спокойной ночи, Мих, — хмыкнул тот, судя по шороху, переворачиваясь на бок.
Миша кивнул. Сон всё никак не шёл. Он вывернул шею, посмотрел в окно, на светящуюся в отдалении невысокую башню. Королевские покои, не иначе. И чего она там, сидит себе? Волосы расчёсывает? Может, поёт чего? Завтра большой праздник, они будут выступать на ярмарочной площади. Принцесса туда как пить дать придёт, она же людей и звала, верно? Миша ей так споёт, так споёт, про любовь неземную, про муку сердечную. И она в него… влюбится, пожалуй?
И он заснул, обнимая во сне Шуру, а грезил о принцессе с длинными волосами и обворожительной хитрой улыбкой. А что снилось Шуре — никто не знал.