Work Text:
В ханьши солнечно. Двери раскрыты, и дневной свет льется внутрь: мягкий, необъяснимо уютный. Мелодия гуциня переплетается с ним; чудится — протянешь руку, и теплые лучи задрожат вместе со струнами, рождая новый напев.
А-Яо сидит напротив. Лицо его сосредоточено, пальцы движутся медленнее, чем нужно. Звуки падают в тишину, как падает первая капель: редко, неуверенно, пробуждая где-то внутри непонятную дрожь.
— Эргэ, я все правильно делаю? — хмурится он, и слова его скользят мимо ушей Лань Сичэня, будто поучения дядюшки сквозь разум нерадивого юнца.
У А-Яо тонкие запястья, чересчур тонкие для заклинателя: видно, что тренировки он начал позднее положенного срока. Неброские наручи подчеркивают эту нарочитую хрупкость, облекают ее в темно-желтый шелк; над самым краем ткани незримо бьется голубоватая жилка. У А-Яо изящные пальцы, возле костяшки — белесый шрамик от сорвавшейся струны. Он вновь тянется к гуциню, и Лань Сичэнь смотрит, завороженный, как движутся эти пальцы.
Наверное, его прокляли — иначе почему так хочется наклониться вперед и тронуть А-Яо за руку? Лань Сичэнь почти чувствует тепло на коже, почти готов сомкнуть ладони. И в голове звенит — а ведь гуцинь давно уже замолчал.
— Эргэ? — переспрашивает А-Яо, и Лань Сичэнь с усилием сбрасывает сладкий дурман.
— Ты чересчур напрягаешься, — говорит он так спокойно, как может. — И высоковато держишь запястья. Расслабься, позволь себе двигаться естественно.
Стоило бы протянуть руку, слегка надавить, опуская кисти А-Яо в нужное положение, самому телу его показать, как правильно, — но внутри словно дрожит отпущенная струна, и Лань Сичэнь боится давать себе волю.
А-Яо смотрит пристальнее обычного, а потом чуть смещает пальцы.
— Так? — уточняет он.
— Да, — облегченно кивает Лань Сичэнь. Непонятное сожаление внутри все же удается подавить.
***
На поле для тренировок только что прошел дождь. Вечереет, стены окрасило розовым; сырой воздух гудит под взмахами меча, словно гуляют среди крыш отголоски барабанного боя.
А-Яо пляшет на утоптанной земле. Клинок в его руках гнется будто сам по себе, движения выверены и точны. Последние лучи заката мечутся бликами на лезвии, раскидывают по миру длинные тени — словно десятки бестелесных тварей тянутся к живому. Вот одна не пережила хлесткого выпада, вот отшатнулась другая.
— Ну как, эргэ? — А-Яо смеется и прокручивает меч в руке. — Научился я кое-чему с нашей последней встречи, а?
Лань Сичэню бы улыбнуться в ответ, заметить шутливо, что в последний раз А-Яо упражнялся перед ним еще на войне и с тех пор немудрено было подрасти в навыках, — а слова, как в детстве, упрямо не идут на язык.
У А-Яо прямые, легко развернутые плечи, грудь чуть вздымается от быстрого дыхания. Если взять его за руку, через три слоя шелка почувствуешь, как тверды мышцы. Невидимые под одеждой, почти незаметные, они таят в себе не меньшую мощь, чем у иного темного создания. А-Яо сам будто свой клинок: гибкий, обманчиво хрупкий, полный скрытой силы. Он стоит в закатном мареве, похожий на еще одну вечернюю тень, и Лань Сичэнь боится отвести взгляд.
Наверное, его прокляли — иначе почему так хочется подойти и обнять А-Яо за плечи? Почувствовать потаенную силу его тела, ощутить, как расслабляются разгоряченные тренировкой мышцы. Пара шагов, не больше — и он окажется вплотную…
— Эргэ, ты… Хочешь присоединиться? — у А-Яо сверкают глаза, а Лань Сичэнь понимает, что все-таки шагнул вперед — по счастью, недостаточно близко для объятий.
— Конечно, — отвечает он почти без заминки; благодарность за то, что его избавили от объяснений, мешается внутри со смутной досадой. — Помнишь, как давно мы не упражнялись вместе?
А-Яо вздыхает, во взгляде его — неприкрытая грусть.
— Помню, — он поднимает голову и улыбается. — Нужно скорее это исправить.
***
За окнами Нечистой Юдоли разлилась ночь. В гостевых покоях не темно лишь из-за бесчисленных свечей, их огоньки пляшут в неподвижном воздухе, словно десятки сияющих мотыльков. Треск пламени сливается с треском бумаги; пахнет тушью и той пылью, что скапливается в старых свитках, когда до них долго не доходят руки.
А-Яо расправляет на столе потрепанную карту. Под глазами у него едва заметные тени, пальцы чуть подрагивают: от волнения ли, от усталости? Плотная бумага не слушается, А-Яо придавливает ее краем тушечницы, чтобы не свернулась обратно.
— Вот, смотри, — он ведет обратным концом кисти вдоль нарисованных гор. — Здесь граница орденов, эти земли никто не оберегает. А люди там живут — видишь деревни? Если поставить поблизости те башни, о которых я говорил, нечисти сложнее будет плодиться без меры. Да и заклинателям на пользу: в срединных провинциях добычи немного, а если долго не охотишься, можно и сноровку потерять…
Лань Сичэнь бездумно следит, как движется кисть в его пальцах, и сосредоточиться на разумных вроде бы доводах нет никаких сил.
У А-Яо живое подвижное лицо — ни следа чеканной невозмутимости. Он объясняет сбивчиво и горячо, губы его раскраснелись от волнения, и на скулах играет румянец — или это блики от свечей расцветили кожу? В вечерней полутьме он сияет, словно сам соткан из огня, и смотреть на него почти что больно — только не смотреть Лань Сичэнь не может.
Наверное, его прокляли — иначе почему так хочется прижать А-Яо к себе и поцеловать эти приоткрытые губы? У Лань Сичэня пересыхает во рту и предательски слабнут руки; мысли исчезли все, осталась лишь горячечная пустота. На лице А-Яо пляшут тени, чудится: обними, прильни к губам — и услышишь в ответ протяжный стон.
— Эргэ, ты меня слушаешь? — А-Яо поворачивает голову. Лань Сичэнь как-то отрешенно замечает, что стоит к нему вплотную — и что это совершенно не кажется неправильным.
Он на миг задерживает дыхание и обхватывает А-Яо за плечи, мягко побуждая встать.
— Не переживай так, — улыбается он. — Я уверен, дагэ эта идея придется по вкусу. Он ведь истинный заклинатель и не мыслит своей жизни без охоты на нечисть. Неужели ты считаешь, что, не потренировавшись на мне, не сумеешь его убедить?
Там, где его руки касаются А-Яо, кожу будто жжет огнем.
А-Яо замирает, как птица под взглядом змеи, сердце у него бьется быстро-быстро, и Лань Сичэнь торопливо разжимает объятия — с немалым трудом перебарывая себя.
— Наверное, ты прав, — А-Яо криво усмехается, в глазах его отражаются свечи. — Понимаешь, без вашей с дагэ поддержки у меня точно ничего не выйдет. Вот и волнуюсь.
— Ты справишься, А-Яо, — говорит Лань Сичэнь, унимая дрожь в руках. — Ты обязательно справишься.
***
В покои А-Яо светит восход. Окна у него не забраны рисовой бумагой, и в комнату легко просачиваются запахи зелени и росы. Створки распахнуты, тихий гул ветра в них вторит шелесту ткани.
А-Яо разворачивает свитки. Он сегодня в домашних одеждах, и неподобранные рукава покачиваются с легким шорохом. Пальцы его едва дотрагиваются до бумаги, на лице горит восторг — Лань Сичэнь видит это так же отчетливо, как собственные картины в руках А-Яо.
— Эргэ, это чудо, — А-Яо почти шепчет. Неподвижный взгляд его прикипел к тонким штрихам; Лань Сичэнь гадает, заметил ли А-Яо некоторую их несообразность. Он не знает, чего хочет больше: чтобы А-Яо оказался внимателен или чтобы в рассеянности пропустил пару деталей; не знает и боится узнать. — Ты великий мастер, слышишь?
Все каноны вежливости велят возразить, отказаться от собственных заслуг, приписав их мудрым и терпеливым наставникам, но Лань Сичэню даже на это недостает выдержки.
У А-Яо смуглая кожа, солнце с детства оставило на ней отпечаток — слишком яркий, чтобы выцвести от усердного совершенствования. Рядом с бумажным листом руки его кажутся золотистыми — словно храмовое божество склонилось над подношением от преданного своего верующего. В вороте одежд видны головки ключиц, кожа над краем шелка дышит живым теплом; у Лань Сичэня сбивается дыхание, когда он смотрит туда.
Наверное, его… А, к демонам. Он перерыл полбиблиотеки, он знает, что не бывает таких проклятий. Это он, он сам хочет распахнуть А-Яо ворот и скользнуть ладонями под золотой шелк. И остальные, еще менее невинные желания тоже принадлежат только ему. Списывать их на проклятия или лисий морок будет ложью — равно как ложью будет любить А-Яо, желать А-Яо и вместе с тем делать вид, что ничего не происходит.
Главе ордена Лань запрещено лгать.
— Эргэ? — А-Яо чуть поглаживает бумажный лист. — Ты не против, если я повешу их у себя? Так красиво, я любовался бы, когда отхожу ко сну…
Лань Сичэнь берет его руки в свои, и А-Яо замолкает на полуслове.
— А-Яо, — Лань Сичэнь запинается. Говорить правду неожиданно трудно, будто он лгал без удержу с самого рождения и прекратил только сейчас.
Но ведь А-Яо не выказывал недовольства, даже когда он бывал вопиюще навязчив со своей лаской. И не отверг сегодня его подарка. Возможно ли, что он тоже обманывался?
От надежды прибавляется сил — едва на каплю, но этого хватает.
— А-Яо, — повторяет Лань Сичэнь, не давая себе испугаться и промолчать. — Ты неизбывно дорог моему сердцу. Я хотел бы встречать с тобой все рассветы вечности. Прошу, встань со мной рядом на тропе совершенствования.
На несколько мгновений в кабинете разливается полная тишина; Лань Сичэнь, кажется, слышит, как далеко за окном отрывается от земли восходящее солнце. Потом А-Яо резко выдыхает и шагает вперед, утыкаясь лицом ему в ворот.
— Да, — бормочет он. — Да, да. Сколько захочешь.
В груди словно вспыхивает маленькая звезда; Лань Сичэнь судорожно обнимает его и наконец-то прижимается губами ко лбу. Потом, спохватившись, срывает с головы ленту и сует А-Яо в ладонь. Наверное, это нужно делать как-то иначе, торжественнее, серьезнее — но А-Яо и без того сияет ярче всех тех рассветов вечности, которые так вовремя прыгнули на язык.
— А картины я все равно здесь повешу, — шепчет он. — Не хочу, чтобы кто попало смотрел.
— Да, — соглашается Лань Сичэнь и зарывается лицом ему в волосы. — Я тоже не хочу.
На картинах — всех четырех — он обозначил среди гор и лесов два крошечных силуэта: белый и золотой. И это, пожалуй, действительно не касается никого, кроме А-Яо.