Work Text:
Мягкое свечение громадного монитора было единственным источником света в большой комнате, полной стеллажей с книгами. У электрокамина на низком столике между двумя креслами остывали чашки с кофе. Элджернон уже привык называть её своим кабинетом.
– Гальба, долго ты над этим работал? – нарушил тишину хрипловатый голос. – Снова куришь?
Высокий седой мужчина пожал плечами, виновато улыбнулся и не ответил. Он держал в руках распечатку – толстую, полную схем, таблиц и убористого шрифта. Гениального содержания макулатуру, которую он не любил, предпочитая современные компактные носители информации. Откуда у Гальбы такая любовь к бумаге, профессор Элджернон не знал.
Мужчина в кресле вздохнул, расправил несуществующие складки на длинном одеянии. Элджернон залюбовался.
– Помнишь, Марсела прилетал с инспекцией? – продолжил Гальба, постукивая пальцами по подлокотнику. – Вот тогда я и начал.
То, что инспекция была лишь поводом к серьёзному разговору, Элджернон догадывался. Иначе неосапианты не закрывались бы допоздна в лабораториях, а он сам не был бы лишён привычного общества приятеля по вечерам. И сейчас ему легко, почти игриво, покачивая ногой в мягком замшевом сапоге, сообщают, что его синекожий друг за семь месяцев решил проблему, над которой лучшие учёные неосапиантов бились уже пятьдесят лет! Теперь решение казалось элементарным, а время, затраченное на его поиск – излишним. Стерильность неосапиантов, зависимость от репродуктивных центров, где их создавали и выращивали в искусственных условиях, делала расу уязвимой. Джей Ти Марш и его команда доказали это на Марсе.
Нет ничего лучше естественного отбора, в этом Элджернон был уверен.
– Я уже отправил ему результаты, плюс их проверяют коллеги. Если они подтвердятся…
Если они подтвердятся, то Гальба станет героем неосапиантской расы наравне со Скаллом, на которого молятся все покалеченные на войне: его методика позволяет регенерировать любой орган прямо внутри тела. Вырастить руку или ногу – тоже не проблема.
Именно это стало решением.
Гальба улыбался. Неосапианты редко показывали свои чувства, закрываясь от посторонних, но Элджернону с некоторых пор доверили такую тайну, как испытываемые неоомегой эмоции.
– Это изящно.
Это были самые точные слова. Заставить организм неоомеги вырастить внутри себя полноценно функционирующие матку и яичники…
– Ты сам дал мне ту книгу.
Здесь, вдали от политики и военных заказов, в тишине североамериканских лесов, Гальба пристрастился к чтению. У Элджернона была огромная библиотека, которую он таскал за собой, даже работая на Фэйтона. Макулатура макулатурой, но книги – святое. И однажды попав в его кабинет, Гальба, поражённый наличием в нём не только справочников по физике и прочим наукам, но и художественной литературы, с головой погрузился в чтение. Поэзия, драма, мифология, фантастика. О! Особенно фантастика! Сказки для взрослых, как он их называл, захватили его воображение. «Они хоть врут не по заказу, а сюжета ради!» – говорил он, заталкивая обратно на полку случайно попавшийся исторический роман. Любовные же он в руки не брал принципиально.
Книги вдохновляли Гальбу на эксперименты. Один из них, первое и самое любимое детище, получил официальное имя Грохот, ветеринарный паспорт и право невозбранно бродить по территории головного института, затерянного в гористых лесах. Яркой, красно-гнедой восьминогой аватаре Слейпнира хватало ума отираться поближе к сотрудникам и не соваться в особо охраняемые зоны. А то, что в этой могучей голове был неординарный для животного ум, Элджернон давно убедился. По крайней мере, адаптированные для него детские тесты на лишний предмет конь решал играючи. Высокий, длинный в холке и крупе – должны же куда-то крепиться вторые пары ног! – здорово смахивающий на тяжеловоза, Грохот легко носил на себе двух-трёх, а то и четырёх человек. Гальба даже пару раз выезжал на нём в лес, где пугливое зверьё, не считавшее коня опасным, подпускало к себе ближе, чем обычно: резкий животный запах забивал чуждый запах неоомеги, которого сторонились лесные жители.
Элджернон улыбнулся: Гальба, лабораторный червь и порой ещё больший зануда, чем он сам… на коне, как инопланетный индеец, бритый налысо. Только вместо копья – бластер и коммуникатор на запястье.
– Чувствую себя Франкенштейном, – растеряв от бокала вина свою холодность, хихикал иногда Гальба, рассказывая об очередном «заказе». Это неоальфы могли глушить самый забористый самогон, и хоть бы в одном глазу, а омеге много ли надо. Они как-то даже однажды бессовестно напились в честь окончания одного из проектов Элджернона. Сидели на крыше, а потом кормили хлебом Грохота. Увидь их кто тогда, никто б глазам своим не поверил: сушёная вобла, старик – а в глазах практикантов все, кто старше тридцати, уже глубокие старики, – не способный априори на сумасбродства, сидит на крыше жилого комплекса и пьёт с неосом!
А вот поди ж ты…
Поэтому не было ничего удивительного в том, что эксцентричный учёный воспользовался идеей, придуманной терранкой для инопланетной расы. «Левая рука тьмы» стала надеждой на спасение неосапиантов.
Бумажная драгоценность аккуратно легла на стол. Элджернон даже поправил листки так, чтобы пачка была ровной. Он прошёлся по комнате, посмотрел на монитор с видом орбитальной лаборатории, щелкнул кнопкой включения кофеварки. Взгляд неоомеги следовал за ним. Элджернон ощущал его спиной, чувствовал, что тот ещё что-то задумал.
А Гальба рассказывал, как он переживал все прелести своего состояния, как распсиховался из-за испорченного препарата, как ему постоянно хотелось спать, когда внутри него шла перестройка организма, как он внезапно обнаружил, что рельеф тела стал мягче, а в одежде появились непривычные для него цвета и фасоны…
– …ел, как не в себя. Я понимал, куда оно всё идёт, но мне становилось страшно, когда я накладывал себе порцию, как неоальфе, который только что вернулся из каменоломен…
О каменоломнях, забоях и прочем рабском труде Гальба знал только по видеоматериалам, но это не мешало ему сравнивать. Он стал эмоциональнее и образнее говорить, постоянно отмечая детали, которые делали его рассказ красочнее. Порой Элджернону хотелось, чтобы эта красочность слегка поутихла.
– Я ходил взбудораженный, постоянно цеплялся взглядом за альф, стал рассеянным от всего этого, – это всё было в отчёте, но вживую звучало как-то жутко. – У меня внутри словно счётчик тикал… Обратный отсчёт перед взлётом ракеты.
Теперь стало ясно, откуда в Гальбе несколько месяцев назад взялись лёгкость, изящность, какая-то странная манера кидать на собеседника взгляд чуть искоса, из-под ресниц… Может, будь у него больше опыта в таких делах, Элджернон бы распознал… симптомы, но к личным отношениям он относился куда менее ответственно, нежели к очередному лабораторному опыту или расчётам. Исчезновение последней влюблённой в него лаборантки он заметил, лишь когда ему принесли на подпись её заявление о переводе. Почему она не принесла его лично, Элджернон даже не стал спрашивать.
Но Гальбу он заметил. И даже когда его учёный друг вернулся в норму, не мог перестать следить за ним, словно за самым увлекательным экспериментом. И как же хорошо, что к тому моменту они дружили настолько крепко, что могли запросто звонить друг другу хоть на орбитальную станцию и звать в гости лишь потому, что захотелось.
Вот так к своим почти пятидесяти, проанализировав «симптомы», пришлось принять, что влюбиться можно не только в женщину или мужчину, но и в лучшего друга иной расы.
Обалдеть, да?
– Но самое тяжёлое началось потом, когда вся эта система сработала вхолостую… Знаешь, я теперь лучше понимаю ваших женщин. Два дня на обезболивающем, а потом – кроветворные и диета… Моё тело среагировало нетипично, судя по вашим исследованиям, но, поверь, мне от этого не легче. Может, оно в первый раз так… – Гальба сбился на задумчивое бурчание, нахмурился и замолчал.
– Твоё тело и не подготовлено было эволюцией для такой встряски. Для женщины естественно то, что ты вызвал у себя препаратами. У тебя нет такого запаса прочности.
– Значит… надо будет закладывать его…
Не ответ, а размышление вслух, словно и нет больше никого рядом. На Гальбу иногда напало такое настроение. Тогда Элджернон подсовывал ему под руку планшет с бумагой и карандашом и уходил работать за свой стол, ставя свет мониторов на минимум, чтобы не пугать им чужую идею.
– А не проще ли сразу создавать женщин-неоомег?
– Нет, Элджернон. Та единственная женщина-омега, подосланная во взвод Марша, Элис Норетти, была стерильна. В неосапиантских женщинах какой-то сбой, мой друг, в их генах, и пока мы не поймём, какой, отдуваться будут мужчины.
Гальба тихо посмеялся и продолжил:
– А потом мы привыкнем к такому положению вещей, и женщины просто станут не нужны.
– А может, они начнут рождаться у вас, ты не можешь сказать точно.
– Не могу, но законы Мёрфи, придуманные вами… – Гальба красноречиво дёрнул бровью.
– Если какая-нибудь неприятность… – поддакнул Элджернон.
Оба засмеялись.
– Да, точно. Она произойдёт. Эксперимент не окончен, Элджернон, – вздохнул Гальба. – Не хватает финального результата. Без него – это лишь этап к мечте, но не более.
– Ты будешь закладывать партию неоомег?
– Да. Это просто, но долго… Омега развивается дольше альфы, ты же знаешь, а результат нужен как можно быстрее.
Элджернон поморщился.
– Марсела позволит тебе это? – кресло мягко скрипнуло под ним, а на столе появилась третья чашка.
– Ты знаешь, каким жёстким он бывает, когда дело касается серьёзных вещей.
О, это Элджернон знал. И весь мир знал. Показательная казнь самых жестоких офицеров и палачей Фэйтона, мародёров, преступников всех мастей, чья вина была доказана, укоротила языки тем, кто считал нового лидера тюфяком и мямлей. Жестоко пресечённые покушения на него временно усмирили несогласных.
– …партия будет большая, никто не погонит всех в лабораторию, омеги нужны сами по себе. Учёные и учителя из нас лучше.
Кофе показался ещё более горьким. С экспериментами на разумных существах Элджернон никак не мог примириться, хоть это было необходимостью, от которой никуда не деться учёному-генетику. Он выбрал в своё время физику: она никого не убивала, пока открытия учёных не попадали в руки военных. Ну, кроме нерадивых остолопов, пренебрегавших техникой безопасности.
– Как бы вы палку не перегнули со своей добровольностью и прочим…
Гальба его прекрасно понял и промолчал. Пока у власти Марсела, неосапианты могут быть уверены, что расовая нетерпимость будет задушена сразу, и неоомеги не станут живыми инкубаторами с функцией няньки. Но что будет с поколениями, которые забудут войну и рабство?
– История человечества должна стать нам примером того, как не надо поступать.
– Вы и на своей не шибко учились, – хмыкнул Элджернон. – Две войны подряд, учитывая ваш срок жизни.
Теперь уже скривился Гальба. Он потерял интерес к разговору, буркнув лишь, что обсудит это с Марселой.
– Мы будем воспитывать наших детей так, чтоб они не забывали, – но уверенности в его голосе слышалось мало.
Гальба встал, подошёл к полке и потянулся за книгой, чтобы скрыть возникшую неловкость.
– Ты экспериментировал на себе, – начал Элджернон, желая сменить тему и высказать наконец то, что давно собирался и боялся. – Я до сих пор не могу понять, отношусь я к этому как к глупости или как к смелости. А если бы не получилось, а? Если бы этот препарат, вирус, или что ты там себе колол, вышел из-под контроля? Или что-то вообще пошло не так? И не смотри на меня, как на неразумного, я переживаю за тебя!
Он не сорвался на крик только потому, что в принципе никогда не кричал.
– Гальба?
Резкий разворот, немного театральная поза…
– Я и сейчас… в процессе эксперимента. Уже вторая фаза.
Элджернон обмяк. Вторая фаза – овуляция, третья – это беременность и роды…
Гальба стоял перед ним с той самой книгой в руках и смеялся. Его жёлтые глаза искрились, узор на лбу был особенно ярким.
– Ты согласишься начать со мной третью?